Проекты / Дж. Р. Р. Толкин: Творчество Дж. Р. Р. Толкина / Тайный порок

Эссе "Тайный порок", кажется, являет собою единственный случай, когда "воображаемый мир" моего отца был публично и во плоти представлен "академическому миру" - что произошло примерно за шесть лет до публикации "Хоббита" и почти за четверть века до выхода в свет "Властелина Колец". Это эссе сохранилось в единственном манускрипте без указания даты или повода его написания, хотя вполне очевидно, что лекция была адресована филологическому сообществу. Конгресс эсперантистов в Оксфорде, упомянутый в начале эссе как состоявшийся "около года назад", имел место в 1930 году; поэтому время представления лекции можно определить как 1931. Спустя много лет манускрипт был местами торопливо отредактирован, по-видимому, для повторного его представления - слова "более двадцати лет" (стр. 7) были исправлены на "почти сорок лет"; некоторые другие из сделанных тогда исправлений я включил в публикуемый текст. Манускрипт имел ироническое заглавие "Доморощенное Хобби" (с подзаголовком: "Другими словами: доморощенные либо придуманные языки"), но в 1967 году, когда мой отец в одном из писем ссылался на это эссе, он использовал другое заглавие: "Создание языков - распространенная детская забава (я как-то написал на эту тему эссе под названием "Тайный Порок")" ("The Letters of J.R.R.Tolkien", p.374). Слова "тайный порок" взяты из текста лекции; и я принял их в качестве заглавия. Я счел возможным дополнить лекцию Приложением, включив в него позднюю версию одной из "эльфийских" поэм, входящих в текст эссе: поскольку это один из самых длинных фрагментов, написанных на Квенйа (и кроме того, поскольку ныне уже установилась добрая традиция: все труды моего отца, как правило, сопровождаются Приложениями).
Кристофер Толкин

Кое-кто из вас, вероятно, слышал, - а, может быть, и нет, - что около года назад в Оксфорде состоялся конгресс эсперантистов. Лично я сторонник "искусственного" языка, во всяком случае, для Европы. Я полагаю, было бы хорошо, если бы такой язык существовал, - как предпосылка, необходимая для того, чтобы объединить Европу прежде, чем ее поглотит не-Европа, да и по многим другим веским причинам. Я считаю создание подобного языка возможным, ибо кажется, что со временем люди (насколько я могу об этом судить) берут под контроль, либо подчиняют своему влиянию то, что прежде считалось неконтролируемым, а количество более-менее однородных языков в мире растет. Эсперанто же мне особенно по душе потому, что он целиком и полностью создан одним человеком, причем не филологом, и, как следствие, представляет собой "человеческий язык, лишенный тех недостатков, какие могут привнести в подобное варево поколения поваров", - в сущности, вряд ли возможно дать лучшее описание идеального "искусственного" языка.ⁱ

Несомненно, приверженцы эсперанто уже не раз говорили обо всем этом. Мне трудно судить. Да и неважно, поскольку сейчас предмет моих размышлений - отнюдь не разработка искусственного языка подобного рода. Вам придется смириться с тем, что я подбираюсь к сути вопроса украдкой. Это привычка; однако, в любом случае, сегодняшняя тема весьма щекотлива. В самом деле: я намерен, не более и не менее как прилюдно открыть свой тайный порок. Если б у меня хватило дерзости сразу обратиться к подобной теме, я мог бы назвать свою лекцию Словом о Новом Искусстве или Новой Игре. Однако, располагая определенными сведениями, полученными случайно, а также некоторыми мучительными признаниями, я имею серьезные основания подозревать, что этот порок, хоть и тайный, довольно распространен; что это, по-видимому, давно уже не новое искусство (либо игра) - во всяком случае, первые шаги по такому пути делали очень многие люди, причем независимо друг от друга.

Но те, кто ему подвержен, как правило, столь застенчивы, что даже друг с другом редко делятся плодами своих трудов, и потому не знают, кто из них гениальный игрок, а кто - великолепный "примитивист", и чьи отвергнутые миром труды, хранящиеся в ящиках письменных столов, могли бы за баснословную цену приобрести (но только не у авторов и не у их наследников) американские музеи - в грядущем, когда такое "искусство", наконец, получит признание. Хотя вряд ли, конечно, признание будет всеобщим: слишком медленная и трудоемкая эта игра, не думаю, что даже самый пылкий ее поборник сумеет за всю свою жизнь создать более одного настоящего шедевра, да еще, может быть, нескольких блестящих набросков и черновиков в дополнение к нему.

Никогда не забуду одного маленького, ростом меньше меня, человечка, чье имя стерлось из моей памяти: случайно он приоткрыл свою страсть, томясь от скуки в сырой и грязной палатке, где стояли дощатые столы, смердело прогорклым бараньим жиром, в палатке, куда тесно набились продрогшие и, по большей части, приунывшие человеческие создания. Мы слушали какую-то лекцию - не то по чтению карт, не то по походной гигиене, не то по искусству проткнуть человека штыком, не испытывая угрызений совести; вернее сказать, мы старались не слушать, хотя у армейских лекторов, как правило, совершенно исключительный голос, равно как и язык. И тут мой сосед вдруг сонно и мечтательно произнес: "Да, пожалуй, я выражу винительный падеж префиксом!"

Примечательная реплика! Что ж, вот я и выпустил из мешка так тщательно укрытого кота - или, по крайней мере, показал вам его усы. Однако сейчас это не должно занимать нас. Задумайтесь только, какие великолепные слова! "Я выражу винительный падеж". Превосходно! Не "винительный падеж выражается", не неуклюжее "винительный падеж, как правило, бывает выражен", не суровое "как вам известно, винительный падеж выражается таким-то способом". Нет, ничего подобного! Взамен - явственная оценка различных возможностей перед тем, как сделать выбор и принять окончательное решение в пользу дерзкого и необычного префикса, настолько личное, настолько притягательное; окончательный выбор некоего элемента в узоре, который до этого никак не желал складываться. Никаких низменных рассуждений о "практичности", "доступности" для "современного ума" или для миллионов других умов - лишь вопрос вкуса, удовлетворение личным пристрастиям, личное ощущение полного соответствия.

Он произнес эти слова и улыбнулся - и в улыбке его была величайшая радость, словно у поэта или художника, который вдруг понял, как можно исправить в своем творении прежде никак не удававшийся штрих. Правда, я должен заметить, что маленький человечек оказался необычайно скрытным. Я так и не сумел выведать другие подробности его тайной грамматики; а обстоятельства войны очень скоро разлучили нас, и больше никогда (во всяком случае, до сего дня) я его не встречал. И все же, думаю, я не ошибся: тот странный солдат, который стал еще более робким с тех пор, как нечаянно выдал свою тайну, в унынии и убожестве так называемой "походной жизни" развлекал и подбадривал себя тем, что создавал язык, личную систему и симфонию, которой никто больше, кроме него, не мог ни выучить, ни услышать. Творил ли он на бумаге или в уме (на что способны только величайшие мастера), я так и не узнал. Одно из преимуществ подобного хобби состоит именно в том, что для занятий требуется совсем немного подручных средств! Сколь далеко продвинулся он в своих трудах, я тоже не знаю. Быть может, его разорвало в клочья в тот самый миг, когда он остановился на каком-нибудь особенно соблазнительном способе выражения сослагательного наклонения... Увы, войны не способствуют таким развлечениям.

Однако я должен сказать, что тот маленький человечек был не единственным, кто когда-либо практиковался в создании языков. Я бы осмелился утверждать это, даже если бы не удостоверился на собственном опыте, что это правда. Когда множеству людей, более или менее творческих, а не просто восприимчивых, преподают языки, подобное увлечение появится неизбежно. Даже среди филологов лишь немногие лишены творческого инстинкта - правда, филологи зачастую слишком хорошо знают свое дело; они вынуждены творить из того материала, который имеют под рукой. Вероятно, среди создателей языков должна существовать тайная иерархия. Не знаю, где именно на иерархической лестнице было место маленького человечка. Полагаю, где-то очень высоко. Какого уровня мастерства могут достичь эти тайные вдохновенные художники, мне остается только гадать; думаю, что диапазон довольно широк: от примитивных меловых каракулей сельского школьника до вершин палеолитического или бушменского искусства (а то и выше). Но путь к совершенству, тем не менее, наверняка затруднен недостатком взаимного обмена, одиночеством, открытым соперничеством, изучением чужой техники либо подражанием ей.

Мне довелось наблюдать за работой мастеров, освоивших некоторые низшие ступени этого искусства. Я знал двоих людей - двое это уже само по себе редкостный феномен, - которые создали язык, именовавшийся анималик ("животный язык"), поскольку он почти целиком состоял из английских названий зверей, птиц и рыб, и бегло разговаривали на своем языке к вящему смущению окружающих. Меня анималику как следует не обучали, и я не могу счесть себя настоящим его знатоком, но одна фраза застряла у меня в памяти: "Собака соловей дятел сорок", что означало "Ты - осел" ("You are an ass"). Как видите, в высшей степени примитивно. Здесь опять-таки можно отметить еще одну редкостную особенность: полное отсутствие фонематических новшеств, которые хотя бы в зародыше обычно присутствуют во всех таких построениях. "Осел" в их системе счисления означало "40", а само слово "сорок" получало, соответственно, противоположное значение.

Сразу предупреждаю: не ошибитесь в коте, который постепенно выбирается из мешка! Я вовсе не собираюсь исследовать столь любопытное явление, как так называемые "детские языки", - двое, о которых я говорил, были, конечно, маленькими детьми и, повзрослев немного, стали облекать свои творения в более сложные формы. Я не намерен анализировать "детские языки", несмотря на то, что иные из них зачастую оказываются не менее индивидуальны и необычны, чем анималик, а другие иногда получают широкое распространение и загадочным образом переходят из одного детского сада в другой, из школы в школу и даже из страны в страну безо всякой помощи взрослых, хотя каждый, кто выучивает подобный язык, как правило, думает, что владеет тайной. Это настоящий язык в языке. До сих пор помню, как я был изумлен, когда после довольно усердных занятий научился бегло пользоваться одним из таких языков, а потом с ужасом услышал, как на нем разговоривают двое совершенно незнакомых мальчишек! Без сомнения, "детские языки" - интересный материал для исследования: можно показать их формальное родство со сленгом, арго, жаргонами, бытующими среди низов общества, а также связь "детских языков" с играми и многим другим. Сейчас, однако, разговор не о том, хотя, возможно, из всего вышеупомянутого кое-что и имеет определенное отношение к чисто лингвистическому предмету моей лекции.

Разумеется, лингвистический элемент можно порой отыскать даже в ребяческих играх. Но разница - признак, по которому всегда можно отличить образчики искусственного языка, о которых я веду речь, от того, что остается за пределами моего внимания, - думается мне, состоит вот в чем. Для жаргона изначальная связь между звучанием и значением слова не слишком важна, жаргоны (за исключением тех случаев, когда в них прослеживается сходство с настоящими языками) не художественны, если только неумышленная художественность вообще возможна. Жаргоны "практичны" - либо даже более практичны, чем настоящие языки, либо претендуют на это. Они служат нуждам людей, желающих ограничить понимание слов определенными рамками, которые можно более-менее оценить и контролировать, и дают возможность забавляться подобным ограничением. Они служат нуждам тайных, отверженных и гонимых сообществ или нелепому стремлению создать видимость своей принадлежности к такому сообществу. Средства, которыми достигается практичность жаргонов, грубы; как правило, их выбирают наугад подростки или примитивные личности, не искушенные в сложном искусстве создания языков, зачастую мало к нему способные или вовсе не интересующиеся языками.

Конечно, я не стал бы сейчас цитировать "детские" фразы на анималике, если б не понял еще в те времена, что его создатели вовсе не стремились к сохранению тайны. Всякий, кто бы ни пожелал, мог выучить их язык. Они говорили на этом языке отнюдь не ради того, чтобы озадачить или обмануть взрослых. И вот здесь мы, наконец, обнаруживаем нечто новое. Оказывается, что в данном случае радость доставляет вовсе не принадлежность к тайному сообществу, не посвященность в тайну. Что же тогда? Я полагаю, использование - причем исключительно ради собственного удовольствия и развлечения - лингвистических способностей, которыми дети так щедро одарены и которые проявляются в полной мере, когда они учат новые языки. Не правда ли, интересная мысль? Я даже надеюсь, что, если я и не сумею сегодня как следует развить эту тему, быть может, затронутые вопросы дадут моим слушателям какую-то пищу для дальнейших раздумий.

Способность к созиданию зрительных знаков имеется у всех людей: каждый из нас (в юном возрасте) выучил, по меньшей мере, одну графическую систему со строго практической целью. У некоторых этот дар развит гораздо лучше - что позволяет таким людям ради чистого удовольствия подниматься к вершинам рисования и каллиграфии и, без сомнения, во многом помогает занятиям живописью.

Лингвистический дар - способность к созиданию так называемых членораздельных звуков - также имеется у всех людей: каждый из нас (в еще более юном возрасте) выучил, по меньшей мере, один язык с чисто практической (или в основном с практической) целью. И у некоторых лучше развит именно лингвистический дар - что приводит к появлению не только полиглотов, но и поэтов, тех, кто поглощает, как гурман, лингвистические ароматы, кто изучает и использует языки, кто находит удовольствие в подобном занятии. И, кроме того, этот дар связан с более высоким искусством, о котором я сейчас и веду речь и которому, пожалуй, следовало бы именно сейчас дать определение. Вот искусство, для которого воистину жизнь недостаточно длинна: созидание воображаемых языков, причем сугубо или в основном с целью порадовать или развлечь самого создателя или возможного критика, если таковой появится. Ибо хотя я всегда держал в тайне свои упражнения в этом искусстве, то было вызвано лишь несущественным и случайным стечением обстоятельств. Какими бы индивидуалистами ни казались создатели языков, ищущие средств самовыражения и потворствующие собственным вкусам, они все же художники, и потому, не разделенная ни с кем, их радость не может быть полной. И хотя, подобно всем филологам, они сознают, что плоды трудов их не пользуются на рынке широким спросом, они, наверное, все же не возражали бы против компетентного и беспристрастного слушания их дела.

Однако я несколько отвлекся и предвосхитил конец лекции, в то время как, развивая свою тему, намеревался медленно и постепенно продвигаться от самых примитивных способов создания языков ко все более высоким ступеням этого искусства. Мне довелось познакомиться с несколько более изящными творениями, нежели анималик. Без сомнения, чем выше ступень, тем чаще появляются различные "ответвления": язык обладает не одним, а многими аспектами, и каждый из них можно разрабатывать. Некоторые "ответвления", которые мне никогда не встречались, я могу только смутно представить себе.

Подходящий пример следующей стадии развития подобного искусства - творение одного из тех, кто входил в содружество говорящих на анималике. Другой член содружества (не создатель языка, что примечательно) отошел от этого занятия и заинтересовался рисованием и черчением. Первый же сотворил новый язык, называвшийся невбош, или "Новая Чушь". Как и любой игровой язык, невбош также создавался для того, чтобы в какой-то мере служить средством общения в ограниченном кругу, - как видите, на нижних ступенях различие между жаргоном и искусством не так уж и четко. Тогда-то на сцене и появился я. Итак, я принадлежал к миру, говорящему на невбоше.

Никто не знал, что, если я и не был годами старше создателя невбоша, то, по крайней мере, куда дольше предавался тайному пороку (тайному, впрочем, лишь оттого, что я не имел никаких надежд на общение или на критику). Несмотря на то, что я принял учатие в создании слов и кое-что добавил к произношению, невбош остался языком, вполне пригодным к использованию, каким и задумывался. На невбоше трудно было говорить также бегло, как на анималике, - потому что игры не должны занимать все свободное время, когда приходится уделять внимание латыни, математике и тому подобному, - но можно было писать письма и даже сочинять лимерики. Думаю, словарь невбоша, который мне сейчас удалось бы составить по памяти, оказался бы куда объемистей, чем словарь языка крымских готов, хотя миновало более двадцати лет с той поры, как невбош превратился в мертвый язык. Однако целиком я могу вспомнить только один довольно глупый связный фрагмент:

Разумеется, и словарь, - конечно, я не собираюсь тратить время на его составление, - и фрагменты, перевести которые сейчас в состоянии только один уцелевший туземец, может быть, и не безнадежно примитивны, но все же довольно бесхитростны. Я и не пытаюсь отрицать это. Однако они являют собой достойный материал для размышлений, - правда, недостаточно сложный, чтобы в полной мере раскрыть перед ученым сообществом те проблемы, о которых я склонен сегодня поговорить. Этот материал интересен, главным образом, с научной и филологической точки зрения, а потому его рассмотрение лишь отчасти относится к моей сегодняшней теме. Однако я все же остановлюсь на приведенном примере подробнее, поскольку мне кажется, что он имеет какое-то касательство к основному предмету этой абсурдной лекции.

Вот что в первую очередь представляется мне интересным: что происходит, когда человек принимается придумывать "новые слова" (группы звуков) для выражения старых значений? Воздействует ли "новое звучание" в какой-то степени собственно на значение слова, мы сейчас разбирать не будем, - в случае невбоша, находившегося целиком и полностью под влиянием устоявшегося языка естественного происхождения, это все равно несущественно. Однако создание такого рода "новых слов", по всей видимости, продолжается даже в современных традиционных языках - к вящему отчаянию этимологии, которая, как правило, полагает, или, во всяком случае, привыкла полагать, что подобное творчество осталось в глубоком прошлом. Рассмотрение особенностей невбоша и прочих сходных творений, - а примеров, без сомнения, мы сумели бы отыскать множество, если б только знали, где искать, - могло бы помочь по-новому осветить этот интересный вопрос, который на деле является одной из насущных проблем современной серьезной этимологии и семантики. Конечно, в традиционных языках "новые слова" возникают не слишком часто. Их появление ограниченно строгими рамками традиции или связано с другими лингвистическими процессами. Создание "новых слов" происходит, главным образом, путем модификации уже существующих звуковых групп для приведения их в "соответствие" с тем или иным значением (неважно, что мы не знаем, как правило, в чем это "соответствие" состоит) или даже путем модификации смысла слов для приведения его в "соответствие" с их звучанием. И в том, и в другом случае получаются "новые слова" - поскольку "слово" есть группа звуков, на данный момент более или менее устойчивая, плюс соединенное с ней значение, более или менее определенное само по себе и однозначно связанное со звучанием-символом. Да, именно так "новые слова" создаются - но не возникают на пустом месте. В историческом языке, естественный он или искусственный, слова никогда не творятся из ничего.

Невбош, само собой, недалеко ушел от английского, то есть родного естественного языка. Значения его слов, порой даже их связь с определенным звучанием, даже унаследованная и случайная путаница значений, их уровень и пределы - те же, что и в английском. Do - это английское to, предлог, который ставится при инфинитиве. Pro - это four, то есть "четыре" и союз for. И так далее. Как видите, совершенно не о чем говорить. Однако фонематическая сторона дела по-настоящему интересна. Почему были выбраны именно эти нетрадиционные звуковые группы, заменившие традиционные (связанные со значением), как полные эквиваленты?

Очевидно, что "фонетические предпочтения" авторов невбоша - художественное самовыражение, достигающееся средствами фонетики, - все-таки еще не играли здесь значительной роли: давление родного языка задержало невбош почти на стадии "кода". Родной язык постоянно дает о себе знать даже там, где, на первый взгляд, изменение звуков случайно, несистематично и произвольно. Но вот что любопытно: создатели невбоша обладали скромным, а то и вовсе никаким знанием фонетики, и тем не менее в их языке явно выражено неосознанное понимание кое-каких простейших фонетических отношений - изменения, в основном, ограничиваются перемещением определенных групп согласных звуков, например, зубных d, t и т.д. Dar/there; do/to; cat/get; volt/would. Иногда этот принцип нарушается, как в ym/in, - однако создателям невбоша было ясно, что звуки m и n, хотя технически и произносятся по-разному, тем не менее имеют определенное сходство, которое важнее, чем механическое различие: оба звука - звонкие носовые (добавлю, что о сходстве этих согласных свидетельствуют как взаимозамена m/n в настоящих языках, например, в греческом, так и моя неспособность возмущаться ассонансами m/n в рифмовке стихов).

Влияние изучаемых языков - или, поскольку все языки изучаются, лучше сказать, "школьных языков" - в невбоше, увы, слишком хорошо заметно, что уменьшает в некоторых отношениях его примечательность, хотя и дает нам дополнительный повод для размышлений. Довольно любопытно сложное смешение родного языка с теми, которые были выучены позднее. Слова иностранного происхождения подверглись тем же произвольным изменениям в пределах определенных фонетических границ, что и слова родного языка.

Так, roc/rogo, "спрашивать";
go/ego, "я";
vel/vieil, vieux, "старый";
gom/homo, "человек" - слова, не имеющие никакого отношения к германской группе языковⁱⁱ;

pys, "мочь, уметь", из французского;
si, "если", - чистой воды плагиат;
pal/parler, "говорить";
taim/timeo, "страх", - и так далее.

Смешение родного и иностранного языка просматривается в словах: volt/volo, vouloir + will, would;
fys/fui + was;
co/qui + who, "кто";
far/fero + bear, "нести".

И самый забавный случай: woc одновременно и перевернутое английское слово ("корова"), и отзвук романских vacca, vache (я помню, что в данном случае слово родилось именно так) - в результате чего в невбоше и появились зачатки системы "кодирования", основанной на переходе английского -ow в невбошский -oc: некое подобие примитивного и произвольного фонетического закона: hoc/how; gyroc/row.

Быть может, мне не следовало так углубляться в подробности. Код - не слишком занимательная тема. Гораздо интереснее те слова, которые никак не связаны с родным или выученным в школе языком, - но нужно набрать очень много примеров подобных слов, чтобы получить нечто большее, чем простое удовлетворение мимолетного любопытства.

Вот, скажем, странное слово iskili, "возможно". Откуда оно могло взяться? Я помню также слово lint, "быстрый, умный, шустрый" - интересный пример, поскольку мне хорошо известно: эта форма вошла в словарь невбоша потому, что связь звучания lint и значения, которое должно было выражать это слово, доставляла создателям удовольствие. Тут мы переходим к новой захватывающей теме. Разумеется, как и в реальных языках, однажды созданное "слово", даже если своим существованием оно обязано подобному удовольствию, чувству соответствия, очень скоро становится обыкновенным случайным символом, подчиненным своему значению и его кругу ассоциаций, а не взаимосвязи звучания и смысла - так что вскоре lint стало использоваться для обозначения умственной развитости, сообразительности, и, в конце концов, в невбоше появились слова "учиться", catlint (становиться lint), и "учить", faclint (делать lint).

Вообще говоря, лишь изначальное удовольствие, полученное от "лингвистического творчества", ощущение свободы от неизбежных рамок, которыми ограничены изобретатели в традиционных областях, может привлечь наше внимание к этим примитивным фрагментам.

Лично мне кажется очень заманчивой идея использования лингвистических способностей для развлечения. Быть может, кому-то покажется, что я похож на курильщика опиума, который ищет нравственного, медицинского либо творческого оправдания своей привычке. Но я так не думаю. Склонность к "лингвистическому творчеству", включающая как поиск значений, соответствующих определенным звуковым символам, так и удовольствие от созерцания вновь созданной связи, разумна, а не извращенна. При создании слов нового языка это удовольствие бывает намного острее, чем радость, которую можно испытать, изучая какое-нибудь иностранное наречие (хотя иные люди и от такого занятия получают огромное наслаждение), поскольку, когда дело касается придуманного языка, удовольствие всегда оказывается более личным и свежим, ибо приходит как следствие многих собственных проб и ошибок. Такая склонность способна в конце концов обернуться искусством - немыслимой утонченностью в построении символов и куда большим изяществом в выборе смыслов.

Несомненно, главный источник удовольствия - созерцание связи между звучанием и значением. Можно отметить, что сродни этому - величайшее наслаждение, какое иногда получает человек при знакомстве с поэзией или изысканной прозой на иностранном языке, который он либо только-только начинает постигать, либо уже достаточно хорошо знает. Разумеется, ни одним мертвым языком нельзя овладеть, как родным: никто никогда не сумеет ни постичь до конца смысловой стороны мертвого языка, ни в полной мере понять, как изменялись значения его слов со временем. Но тем, кто изучает мертвые языки, дана взамен этого необыкновенная свежесть восприятия формы слов. Поэтому даже в кривом зеркале нашего невежества в вопросах произношения мы, возможно, способны именно через форму слов различить великолепие, скажем, древнегреческого языка Гомера гораздо яснее, чем его современники, хотя многие другие элементы поэзии при этом, должно быть, ускользнут от нашего внимания. То же справедливо и в отношении древнеанглийского языка. Таков один из самых весомых доводов в пользу изучения древних языков. Причем это вовсе не самообман: не следует думать, будто мы чувствуем нечто, чего на самом деле нет; просто на расстоянии одни вещи видны лучше, а другие - хуже.

Разумеется, сама форма слова, даже вне связи с его значениями, может доставлять удовольствие: постигать красоту малых творений - занятие вовсе не более глупое или бессмысленное, чем наслаждаться очертаниями холма, игрой света и тени либо цветом. Греческий, финский, валлийский (я называю первые пришедшие в голову языки, обладающие весьма характерными и каждый на свой лад прекрасными формами слов, которые сразу привлекают к себе тех, кто чуток к такой красоте), могут подарить подобную радость. Я неоднократно слышал мнения самых разных людей, подтверждающие мое собственное убеждение, что названия, которые написаны на бортах валлийских грузовиков, кажутся очень красивыми, - при условии, конечно, что вы знаете хотя бы азы валлийского произношения, чтобы эти слова перестали быть для вас нагромождением букв.

Некоторые способны испытать чисто художественное наслаждение, высшее и острое, изучая подобным образом словарь готского языка; при этом они пользуются случаем получить, хотя бы частично, то удовольствие, какое могла доставлять своим слушателям великолепная "утраченная" поэзия готов.

Именно утонченность формы слова должна появиться на следующей после все еще примитивного невбоша стадии. К несчастью, все, что находится выше этой второй ступени, сложно подкреплять примерами, поскольку именно здесь бурный поток лингвистических игр, как правило, уходит под землю. Большинство одержимых, наигравшись, оставляют это занятие в угоду другим, всеобъемлющим интересам: одни переходят к поэзии, прозе, живописи; иные предаются более безыскусному времяпрепровождению (крикет, моделизм и тому подобные забавы), третьих одолевают повседневные заботы и хлопоты. Те немногие, которые все еще продолжают идти вперед, становятся скрытными, стыдятся того, что тратят драгоценное время на личные удовольствия, и прячут от мира плоды своих трудов. Да и вообще это хобби не слишком выгодное: нельзя получить приз, выиграть состязание (пока), смастерить рождественский подарок для тетушки (как правило), добиться стипендии, чьей-то дружбы или признания. Подобное занятие - как поэзия - вступает в противоречие с исполнением всевозможных обязанностей и вызывает угрызения совести: ибо оно занимает время, которое надлежит посвящать поискам хлеба насущного, саморекламе и продвижению по службе.

Видимо, все это послужит мне некоторым оправданием: поскольку теперь я буду все больше и больше говорить о себе - с сожалением, а не из гордыни. Гораздо охотнее я бы объективно исследовал чужие труды. Даже примитивный невбош является в некотором роде куда более полноценным "языком", чем те примеры, которые я намерен приводить в дальнейшем. Теоретически невбош предназначался для того, чтобы на нем говорили, писали, общались друг с другом. Он был достоянием более чем одного человека. Каждый его элемент должен был быть одобрен несколькими людьми, чтобы войти в обиход, стать частью невбоша. Оттого невбош, в каком-то смысле подобно естественным языкам, оказался не слишком "соразмерен", как грамматически, так и фонетически. Ведь только если бы он был принят еще большим сообществом людей и бытовал в их кругу долгое время, в нем бы могли появиться определенные гармония и пропорциональность, отличающие традиционные языки. Невбош представляет собой высшую ступень лингвистического творчества маленькой рядовой группы создателей языков - но не вершину, которой сумел бы достичь самый искусный из ее членов. Этот язык так и остался в плену своего коммуникативного аспекта.

Организацию процесса общения принято обычно считать первопричиной создания языка и его сутью. Я в этом сильно сомневаюсь - как можно усомниться, например, в том, что единственная, даже изначальная задача поэта - говорить с другими людьми на особенный лад.

Фактор общения всегда играл важную роль в развитии языка, однако сегодня мы не будем забывать и о такой частности, как получение удовольствия от звучания слов и символического применения звуков; подобное удовольствие не имеет никакого отношения к общению, хотя на самом деле неразрывно связано с ним.

Наффарский язык - следующая ступень, которую я хочу вам представить, - шаг именно в этом направлении. Наффарский - мое личное творение, созданное в те времена, когда занятия невбошем подходили к концу. Наффарским никто никогда не пользовался для общения (причем отнюдь не потому, что я этого не желал). Прошло много лет с той поры, как наффарский по глупости был уничтожен, но наффарских слов, которые я все еще могу вспомнить, более чем достаточно, чтобы сейчас привести наглядный пример. В этом языке нашли свое воплощение некоторые мои личные пристрастия, - направляемые, что неизбежно, теми или иными случайно приобретенными знаниями, но появившиеся, вообще говоря, отнюдь не в процессе учебы. Наффарская фонетическая система сильно упрощена и не схожа с фонетикой родного, то есть английского языка, разве что не включает в себя совершенно чуждых английскому языку звуков. Имеется также грамматика: средства ее выбраны опять-таки согласно моим собственным вкусам. (Кстати, замечу, что отсутствие непривычных нашему уху звуков вовсе не является обязательным признаком иноязычной фонетической системы; из чисто английских звуков можно составить совершенно неанглийское слово, поскольку индивидуальность каждого языка (или неповторимый характер результатов труда его создателя) проявляется в сочетаниях звуков, возможных для данного языка, не в меньшей степени, чем в отдельных фонемах. Что легко показать, обратившись к древним формам английских слов, - я, разумеется, имею в виду их фонетические, а не письменные формы. Такое "родное" слово, как "scratch" превращается в ""ⁱⁱⁱ: каждая фонема абсолютно родная, а в целом слово получается совершенно чужеродным из-за того, что редкое сочетание st в английском встречается только если за s следует суффикс ("crushed"), и никогда в начале слова; кроме того, в английском никогда не встречается сочетание Нr + согласный. Потому-то и "греческий язык" английских школьников в целом тем не менее сохраняет греческий фонетический характер, хотя построен из чисто английских деталей, - фонетическая система греческого языка в данном случае просто возводится из других элементов, подобно тому, как в невбоше номинативная система английского была выстроена из придуманных слов. Впрочем, школьникам не стоит обольщаться - их "греческий" все равно несовершенен во многом другом, и его можно значительно улучшить, даже не отказываясь от использования английских фонетических элементов.)

Но вернемся к нашей теме. Вот небольшой фрагмент по-наффарски:

Происхождение наффарских слов я не намерен анализировать столь же дотошно, как невбошских, чтобы не утомлять вас. Если бы я потрудился перевести данный фрагмент, то вы могли бы увидеть, что этимологически наффарские слова ничуть не более интересны. Достойно внимания разве что слово vrЬ, "всегда" (ever) - пример ассоциативной связи, с загадочным постоянством проявляющейся в моих языках (видимо, отзвук каких-то детских представлений, от которых сейчас уже невозможно избавиться). У создателя языков со временем появляется свой стиль и даже причуды; впрочем, одна из составных частей этой игры именно такова: изучать, как складывается "лингвистический стиль".

Если же не обращать внимания на то, как воплотились в наффарском личные пристрастия его создателя, в то время еще только начинавшие формироваться, и забыть о воздействии родного английского языка, то можно заметить здесь влияние испанского и латыни - что проявилось и в выборе звуков и звукосочетаний, и в общей форме наффарских слов. Однако наличие подобных влияний более не мешает выражению индивидуального вкуса: в те годы я был знаком также с французским, немецким и греческим, но эти языки при создании наффарского не использовались или почти не использовались; а вот кое-какие мои фонетические пристрастия дали о себе знать, правда, главным образом, через неприятие некоторых характерных английских звуков (w, s, z, и т.д.). Позволить себе подпасть под влияние того или иного языка - это уже вполне очевидный личный выбор создателя. Наффарский определенно являет собою продукт "романского" периода. Ну и, пожалуй, хватит о нем на сегодня.

Отныне вам придется прощать мне безраздельный эгоцентризм. Все последующие примеры я вынужден буду заимствовать исключительно из личного опыта. Маленький человечек, интересовавшийся способами выражения связей между словами, открыл мне слишком мало для того, чтобы я мог рассказывать о его трудах. А я бы хотел показать вам, какое удовольствие может доставить это захватывающее, очень домашнее, личное, многогранное искусство, равно как и предоставить повод к дальнейшим дискуссиям (более содержательным, нежели обсуждение вопроса о том, в своем ли уме люди, практикующие подобное хобби).

Здесь, как и во многих других, более возвышенных и полезных занятиях, мастерство достигается долгой практикой; однако о мастерстве художника можно судить не только огромному полотну в восемьдесят квадратных футов, но и по небольшому этюду или наброску. Я предложу вашему вниманию, по крайней мере, один язык, который, по мнению, или, скорее, по ощущению, его создателя достиг высшей степени совершенства, воплощенного как в абстрактной красоте слов, так и в изысканности связей между их звучанием и значением, не говоря уже о филигранной грамматике и о гипотетическом историческом фоне (ибо в конце концов создатель языка понимает, что ему необходим исторический фон - и для того, чтобы отдельные слова обрели нужную форму, и для того, чтобы все творение в целом казалось связным и непротиворечивым).

Теперь, прежде, чем ознакомить вас с некоторыми примерами, я хотел бы, пожалуй, поговорить о том, какие радости, или какие уроки, или и то, и другое вместе извлекает создатель достаточно сложных воображаемых языков из своего бесполезного хобби. А также - какую пищу для размышлений могут его старания предоставить стороннему наблюдателю либо критику. Я изначально выбрал столь странную тему для лекции именно потому, что сам иногда пытался раздумывать над вопросами, которые, как мне кажется, могли бы возникнуть у моих слушателей; над вопросами, интересными не только лингвистам, но и тем, кто изучает мифологию, поэзию, искусство. В частности, я полагаю, что для создания совершенного воображаемого языка нужно хотя бы в общих чертах разработать сопутствующую ему мифологию. Не только потому, что любые поэтические примеры должны принадлежать некой традиции, более или менее развернутой, но и потому, что созидание языка и сотворение мифологии - взаимосвязанные процессы^iv; чтобы придать индивидуальность своему языку, его нужно ввести в ткань определенной мифологии: индивидуальной, но не вступающей в противоречие с общими принципами человеческого мифотворчества, точно так же, как и звучание слов, характерное для вашего языка должно оставаться в пределах естественной человеческой, и даже, наверное, европейской, фонетики. А кроме того, истинно и другое: создавая язык, вы неизбежно получите мифологию.

Я так стремительно перехожу, не углубляясь в подробности, от одной темы к другой потому, что я сам не вполне компетентен в этих вопросах, и цель сегодняшней лекции - просто дать повод к их обсуждению.

Возвращаясь к созданию языков: лично меня в языке больше всего интересует, наверное, форма слова, как таковая, и взаимосвязь звучания слова с его значением (так называемое фонетическое соответствие). Мне всегда хочется постараться понять, если только такое возможно, что в этом единстве смысла и символа традиционно, а что есть следствие личных склонностей и пристрастий. Вкусы человека, безусловно, связаны с традициями: может быть, через наследственность (хотя это и не доказано), а также в силу постоянного и ежедневного давления, какое оказывают традиции на человеческую личность с первых дней жизни. Кроме того, сами личные склонности, разумеется, подразделяются на (a) то, что нравится данному конкретному человеку, невзирая на мощное влияние его родного языка и тех иностранных языков, которые он в той или иной степени изучил; и (b) то, что нравится всем людям или большим либо меньшим людским сообществам. Обе группы пристрастий, в конце концов, находят свое выражение в языке каждого человека. По-настоящему личные склонности проявляются, - если только человек не увлечен тем странным искусством, о котором сегодня идет речь, - разве что в некотором предпочтении, какое он отдает тем или иным словам, ритмам или звукам своего родного языка, либо в естественном предпочтении одного изучаемого языка другому. Подобное проявление индивидуальности, как правило, никого не удивляет, - сродни ему, без сомнения, скажем, индивидуальные поэтические приемы, характеризующие стиль того или иного поэта. Но как объяснить такие явления? Возможно, если предположить, что у каждого человека есть свой собственный лингвистический нрав, мы получим хотя бы частичный ответ на этот вопрос.

Конечно, есть и другие любопытные задачи, которыми может заниматься творец воображаемых языков. Например, чисто филологические (это работа, необходимая при создании языка, но увлекательная и сама по себе): скажем, на псевдоисторическом фоне проследить происхождение того или иного слова от его более древних форм (о которых имеется некоторое общее представление); или же, постулировав определенные тенденции развития языка, выяснить, как изменится форма его слов с течением времени. В первом случае станет ясно, каковы общие правила, которым подчинено изменение слов; во втором - какое слово должно появиться на свет согласно заданным правилам. Оба направления интересны, а их разработка поможет создателю языка добиться куда большей точности в своем творчестве - для получения именно того результата, к которому он стремится.

Или можно решать грамматические и логические - то есть более абстрактные - задачи: к примеру, почти или вовсе не утруждая себя ни фонетикой, ни фонетическими соответствиями, заняться классификацией лексики и разрабатывать разные простые, изящные и эффективные способы установления связей между словами. В этом случае иногда удается создать новый, порой замечательно действенный метод, - правда, из-за того, что ваши далекие предки повсеместно и столь долгое время занимались теми же экспериментами, вам вряд ли удастся придумать что-нибудь совершенно новое, такое, что прежде не встречалось никогда и нигде; но это не должно вас тревожить. Ведь вам даже далеко не всегда доведется об этом узнать; и уж, в любом случае, вы, действуя намеренно и сознательно, а потому более прозорливо, обретете тот же творческий опыт, какой был достоянием многих безымянных гениев, изобретателей виртуозно подобранных элементов традиционных языков, которые впоследствии стали использовать (зачастую грубо и невпопад) их менее одаренные сородичи.

Теперь, полагаю, что, невзирая на некоторую неловкость, мне более невозможно оттягивать явление на свет плодов моего усердного труда - лучшего из того, что я сумел сотворить, работая в краткие часы досуга, урывками. Прекрасные фонологические системы, пылящиеся в ящиках письменного стола, сложные и при том столь радующие мою душу, - источник того немногого, что мне известно о разработке фонетической структуры языка, соответствующей моим личным вкусам, - вряд ли будут вам интересны. Поэтому я хочу предложить вашему вниманию стихи - стихи, написанные на языке, который был создан специально для того, чтобы выразить мои обычные фонетические пристрастия: в создании языков, как и во многих других занятиях, вкусы создателя могут меняться в зависимости от настроения, на которое влияют как внешние обстоятельства, так и "расположение духа"; оттого я употребил слово "обычные". Этот язык прошел в своем развитии долгий путь, прежде чем были сложены стихи, которые вы сейчас услышите. Он воплотил в себе и в то же время закрепил мои личные склонности. Язык подобен мифологии: вначале создатель творит мифологию по своему вкусу, а после она сама начинает направлять его воображение, и берет своего создателя в плен. Я могу представить себе и даже вчерне набросать другие формы языков, совершенно несхожие с этой, но всегда с неизбежностью незаметно возвращаюсь назад; я думаю, потому, что такая форма языка - моя, или стала моей.

Не забывайте, что эти стихи я слагал исключительно для себя, - ради собственного удовольствия, а не в порядке научного эксперимента и не для того, чтобы представить их публике. Потому-то, поскольку стихи эти никогда не оценивал сторонний критик, их можно, наверное, упрекнуть в излишней "красивости", в том, что они фонетически и семантически сентиментальны, в то время как их содержание, по-видимому, далеко от жизни, а потому, как принято считать у критиков, не представляет особого интереса. Будьте же снисходительны, ибо, если и есть у подобных творений какие-либо достоинства, то это их самобытность, их робкий, глубоко индивидуальный голос. Мне понятна застенчивость прочих создателей языков, поскольку я знаю, как это трудно и больно - открыться; хотя сегодня я делаю подобный шаг во второй раз, и потому мне будет несколько проще, чем в первый.

Who shall see a white ship (Кто увидит белый корабль,)
leave the last shore, (покидающий последний берег,)
the pale phantoms (неясных призраков)
in her cold bosom (в холодном лоне его,)
like gulls wailing? (плачущих, как чайки?)
Who shall heed a white ship, (Кто будет смотреть на белый корабль,)
vague as a butterfly, (бабочку, бьющую)
in the flowing sea (в кипении морей)
on wings like stars, (крыльями, подобными звездам,)
the sea surging, (на бурлящее море,)
the foam blowing, (на летящую пену,)
the wings shining, (на сияющие крылья,)
the light fading? (на умирающий свет?)
Who shall hear the wind roaring (Кто услышит ветер, шумящий,)
like leaves of forests; (как многолистные леса,)
the white rocks snarling (белые рифы, рычащие)
in the moon gleaming, (в свете луны мерцающей,)
in the moon waning, (в свете луны меркнущей,)
in the moon falling (в свете луны падающей,)
a corpse-candle; (похожей на свечу мертвых,)
the storm mumbling, (ревущую бурю,)
the abyss moving? (колышащуюся бездну?)
Who shall see the clouds gather, (Кто увидит собирающиеся тучи,)
the heavens bending (небо, клонящееся)
upon crumbling hills, (к рушащимся холмам,)
the sea heaving, (вздымающееся море,)
the abyss yawning, (разверзающуяся бездну,)
the old darkness (древнюю тьму,)
beyond the stars falling (из-за звезд падающую)
upon fallen towers? (на павшие башни?)
Who shall heed a broken ship (Кто будет смотреть на разбитый корабль)
on the green rocks (на зеленых камнях)
under red skies, (под алым небом,)
a bleared sun blinking (на блеклое солнце, скользящее)
on bones gleaming (по белеющим костям)
in the last morning? (в последнее утро?)
Who shall see the last evening? (Кто увидит последний закат?)

Конечно, здесь чувствуется определенная мелодия, или что-то вроде того. Буквальный же перевод этих строк примерно таков:

Tripping lightly, whirling lightly, (Ступая легко, кружась легко,)
thither came little Niele, (пришла туда маленькая Ниэле,)
that maiden like (та дева, похожая)
a snowdrop (Nieninqe), (на подснежник (Ниэнинкве),)
to whom the air gives kisses. (которой воздух дарит поцелуи.)
The wood-spirits came thither, (Духи леса пришли туда)
and the foam-fays like butterflies, (и девы пены, подобные бабочкам,)
the white people (белый народ)
of the shores of Elfland, (берегов Эльфийской Земли,)
with feet like the music (чья поступь схожа с музыкой)
of falling leaves. (падения листьев.^vi)

Или, к примеру, более строгий ритм:

Then upon a white horse sailed (Тогда на белом коне,)
Earendel, upon a ship upon the sea, (на корабле плыл Эарендел по морю,)
and the green wet waves (и зеленые влажные волны)
the throat of the sea-ship clove. (рассекал парус корабля морского.)
The foam-maidens (Девы пены)
with blossom-white hair (с волосами, подобными белому цвету,)
made it shine in the lights of the sun; (блеск придали ему в свете солнца;)
the boat hummed like a harp-string; (ладья гудела, как струна арфы;)
the tall masts bent (мачты высокие гнулись)
with the sails; the wind `lausted'. (под парусами; ветер "лаустал^vii".)

Earendel at the Helm^viii

A white horse in the sun shining,
A white ship in the sea gliding,
Earendel at the helm;
Green waves in the sea moving,
White froth at the prow spuming
Glistening in the sun;
Foam-riders with hair like blossom
And pale arms on the sea's bosom
Chanting wild songs;
Taut ropes like harps tinging,
From far shores a faint singing
On islands in the deep;
The bent sails in the wind billowing,
The loud wind in the sails bellowing
The road going on for ever,
Earendel at the helm,
His eyes shining, the sea gliding,
To havens in the West.

Или фрагмент той же мифологии на совсем другом, хотя и родственном языке:

Dir avosaith a gwaew hinar
engluid eryd argenaid,
dir Tumledin hin Nebrachar
Yrch methail maethon magradhaid.
Damrod dir hanach dalath benn
ven Sirion gar meilien,
gail Luithien heb Eglavar
dir avosaith han Nebrachar.

Like a wind, (Подобно ветру,)
dark through gloomy places (темному от сумеречных земель,)
the Stonefaces searched the mountains, (Камнелицые обыскивали горы,)
over Tumledin (the Smooth Valley) (через Тумледин (Равнину))
from Nebrachar, (из Небрахара)
orcs snuffling smelt out footsteps. (гнусавые орки вынюхивали следы.)
Damrod (a hunter) through the vale, (Дамрод (охотник) по долине,)
down mountain slopes, (вниз по склонам гор,)
towards (the river) Sirion (к(реке) Сирион)
went laughing. (шел смеясь.)
LЬthien he saw, (Лутиэн видел он,)
as a star from Elfland (как звезду из Эльфийского Края,)
shining over the gloomy places, (сияющую над сумеречными землями,)
above Nebrachar. (выше Небрахара.^ix)

В качестве эпилога мне остается добавить, что, конечно, ни отдельные обрывки, ни даже связное целое не способны удовлетворить всех потребностей человеческой души, подталкивающих ее к занятиям поэзией, и я вовсе не собираюсь приписывать этим творениям подобных достоинств. Я только хочу сказать, что в создании языков некоторые радости поэтического творчества (как я его понимаю) обретают гораздо большую очевидность и остроту, поскольку становятся более ощутимыми. Тому, кто созидает звуки для собственного удовольствия, знакомы переживания, быть может, не слишком сильные, зато порой просто пронзительные: ибо хотя фонетические системы, которыми пользуются люди, - инструменты довольно ограниченного диапазона (по сравнению хотя бы с современной музыкой), но все-таки это инструменты, и весьма тонкие.

А кроме того, с получением удовольствия от звучания вновь созданных слов связано и более изысканное наслаждение: устанавливать новые связи между звучанием значением и постигать их.

В поэзии (современной - когда главным в языке стало значение слова, и это настолько привычно, что к формам слов теперь вообще редко приглядываются, а связанные с ними значения развиваются почти как попало) основное внимание уделяется сложным узорам смыслов и игре с ними. Мы слышим, конечно, и музыку слов, сообразную природе языка и мастерству либо слуху поэта (выработанному или врожденному), но почти никогда не отдаем себе в этом отчета. Лишь изредка мы в изумлении замираем, если нас вдруг чем-то трогает строчка или строфа, хотя совершенно ясно, что это никак не связано с ее смыслом; тогда мы говорим о "подлинной магии" слов поэта или находим еще какой-нибудь столь же бессмысленный термин. Нам нелегко понять, в чем здесь секрет, - ибо мы редко размышляем о форме слов и музыке звуков и способны, как правило, разве что бегло отметить лишь самое очевидное - рифмы и аллитерации. А по сути все просто: благодаря удаче или своему мастерству поэт создал мелодию, которая дополняет собой строку, подобно тому, как посторонняя музыка, звучавшая фоном в то время, когда вы что-то обдумывали или читали, порой делает явившиеся вам образы более значимыми.

А с разговорным языком еще трудней сотворить нечто подобное, поскольку язык для этого не приспособлен, и лишь случайно может выразить то, что мы желаем сказать, осмысленно и в то же время беспечной трелью.

Ныне канули в прошлое простые дни, когда даже Гомер мог исказить слово, чтобы добиться его соответствия звуковой музыке, или веселая свобода "Калевалы", когда строчку украшали фонетическими переливами, - как, например,

, (Kal.xi.55) или

, , (Kal.xlviii.100),

где , , - "бессмысленные" нотки фонетической мелодии, предназначенные лишь для того, чтобы сочетаться в гармонии с имеющими "смысл" или .

Разумеется, если вы строите свой искусственный язык по определенным принципам, а, выстроив его, храбро придерживаетесь вами же установленных правил, сопротивляясь искушению изменять их ради достижения той или иной сиюминутной цели, применяя право верховного деспота при каждом удобном случае, - тогда вы сможете более-менее успешно писать стихи. Стихи, которые, смею утверждать, в целом будут не дальше или не намного дальше от реальной поэзии, чем поэзия древности, отраженная в зеркале нашего восприятия (особенно та, от которой сохранились только фрагменты, например, древнеисландская или древнеанглийская), или "стихи", какие можно сложить на таком чужом языке. Словам вымышленного языка всегда будет недоставать утонченных сопутствующих значений: вы придадите им смысл, но для того, чтобы обрести естественную для человеческих слов многозначность, им нужен еще опыт жизни в реальном мире. Однако те же проблемы возникают у нас и с древними языками, причем не только, скажем, с древнеанглийским или старонорвежским, но даже с латынью и греческим, где сложности подобного рода, сдается мне, встречаются гораздо чаще, чем можно было бы предположить.

Но тем не менее, едва вы придадите своим словам хотя бы самые смутные общие значения, - как вам откроются многие, пусть менее утонченные, зато искони важные и волнующие возможности поэтического творчества. Ибо вы - наследник веков. Вам не придется шарить наощупь, ослепленному блеском только что изобретенного свободного прилагательного, пока еще не освоенного человеческим языком. Вы можете просто сказать:

зеленое солнце
или мертвая жизнь
и отпустить на волю свою фантазию.

Язык одновременно обостряет воображение и сам делается свободнее благодаря ему. Кто знает, свободное прилагательное породило эти причудливые и прекрасные образы, или само прилагательное - всего лишь отзвук причудливых и прекрасных образов в нашей душе?

Примечания:

(Все примечания к английскому тексту эссе, кроме примечаний 4 и 7, были состалены его редактором, Кристофером Толкином.)

Прочие версии Oilima Markirya

К тексту лекции прилагалась также другая версия Oilima Markirya, сопровожденная переводом. В данном случае заглавие как эльфийского, так и английского варианта - "Последний Ковчег" (не "Корабль"); но в примечании к эльфийскому тексту указано, что это "первая версия" поэмы (см. Примечание 5).

A white ship one saw, (Был виден белый корабль,)
small like a butterfly, (маленький, как бабочка)
upon the blue streams of the sea (в синих потоках моря)
with wings like stars. (с крыльями, подобными звездам.)
The sea was loud with surf, (Прибоем гремело море,)
with waves crowned with flowers, (в волнах, коронованных цветами,)
the ship shone (корабль сиял)
with golden lights. (золотым светом.)
The wind rushed with noise (Ветер шумел,)
like leaves of forests; (как многолистные леса;)
the rocks lay white (белыми были рифы,)
shining in the silver moon. (сиявшие в серебре Луны.)
As a corpse into the grave (Словно покойник в могилу,)
the moon went down in the West, (на запад опустилась Луна,)
the East raised из (Преисподней поднялись)
black shadows out of Hell; (черные тени с Востока;)
the vault of heaven sagged (небосвод к вершинам холмов)
upon the tops of the hills. (склонился.)
The white ship lay upon the rocks; (На зеленых камнях лежал)
amid red skies ([белый] корабль; с алого неба)
the Sun with wet eyes (влажные глаза Солнца)
dropped tears of mist, (тумана роняли слезы)
upon the last beaches (на последние берега)
after the last night (после последней ночи)
in the last rays of light - (в последних лучах света -)
after the last night (после последней ночи)
upon the sining shore. (на сияющем берегу.)

Спустя много лет - насколько я могу судить, в последнее десятилетие своей жизни - мой отец вернулся к тексту поэмы и переработал его. Существует два написанных приблизительно в одно время варианта переработанного текста, первый из которых сопровождается глоссарным комментарием. Ниже я привожу второй вариант поэмы, прилагая к нему список разночтений с первым вариантом и комментарий.

В первом варианте значилось:

3 ;
16 ;
31 ;
35 ;
38 .

Впоследствии во второй вариант текста также было внесено несколько изменений:

21 ;

22 ;
23 ;
31 ;
31 .

Глоссарный комментарий к первому варианту поэмы:

1 - "видеть"; "белый"
2 "последний"; "берег"
3 "призрак; развоплощенный дух, видимый как бледная тень"; "неясный, едва различимый"
4 "полость, лоно"
5 "плач"; "плачущий", прилагательное
7 "бьющий крыльями, перепархивающий туда-сюда"; "бабочка"
8 "прибывающий поток, потоп, прилив, прибой"
9 "подобный звезде"
10 - "пениться"
11 "пена, брызги"; - "лететь по ветру"
12 - повторяемая форма от - "сиять (белым светом)"
13 "свет"; - от - "умирать, увядать, угасать, истаивать": "медленно угасать"
14 < "шум, рев"
15 множественное число от "многолистный"
16 - "рычать"
17 "луный свет"; причастие от ilka "мерцать (белым светом)"
18 - "уменьшаться, умаляться"
20 "мертвое тело, мертвец"; "[маленькая] свеча" < "воск"
21 "шум бури"; ^macro[img;/i/projects_issues/tolkin/nurru.gif - "ворчать"
22 - "перемещаться, двигаться, вздыматься (о чем-то большом и тяжелом)"
23 - "собираться". Когда глагольная основа без флексий используется (скажем, после "видеть" или "слышать") как инфинитив, к ней добавляется префикс -, если в составе сказуемого имеется существительное - прямое дополнение.
Так, 24 < - производный глагол < "согнутый"
30 - "соскальзывать, падать, обваливаться, рушиться"
31 "крушение, падение"; "разрушенный, павший"
32 причастие прошедшего времени от - "ломать(ся), разбивать(ся)"
34 fanyare "небо (не небеса или небесный свод) - верхние слои воздуха и облака; rЬkina "растерзанный, беспорядочный, разбитый вдребезги"
35 "запятнанный, обесцвеченный"; - "щуриться, мерцать, проглядывать, выглядывать"
36 "кость"
37 amaurСa поэтическое слово "заря, раннее утро"

Несмотря на то, что, по сравнению со старым вариантом поэмы, который приведен в лекции, словарь нового варианта изменился коренным образом, можно видеть, что смысл и перевод остались теми же самыми в точности (единственные отличия - "черные камни" и "растерзанное небо", упомянутые в Примечании 5).

ⁱ В бумагах, содержащих, возможно, черновые наброски первого абзаца лекции, или, что более вероятно, его черновую переработку, имеется замечание моего отца, что он "более не уверен, будет ли [подобный искусственный язык] достаточно хорош", и пояснение: "ныне, я полагаю, мы вполне готовы состряпать нечеловеческий язык, поскольку никаких поваров больше нет, - зато есть специалисты по правильному питанию, а также изготовители сублимированных продуктов".
ⁱⁱ Отсылка к германскому слову, известному в древнеанглийском языке в форме guma, "человек".
ⁱⁱⁱ Фонетический символ s = английское "sh", а = "a", как в "scratch".
^iv Взаимосязанные только не так, как болезненный нарост связан со здоровым телом или как побочное производство связано с основным, - но как изначально родственные и протекающие одновременно. (Примечание автора.)
^v Английская версия поэмы, которая дана здесь, первоначально не входила собственно в текст лекции: она была напечатана на отдельном листе под заглавием "Последний Корабль" и приложена к манускрипту лекции в этом месте. Впоследствии слово "Корабль" было исправлено на "Ковчег" и в то же самое время под английским заглавием появилась надпись "Oilima Markirya". В другой версии поэмы "зеленые камни" и "алое небо" в последней строфе были позднее исправлены на "черные камни" и "растерзанное небо". - Прочие версии поэмы приводятся после Примечаний.
^vi Дева Ниэликви, Ниэликки персонаж (исключительно) "Книги Утраченных Сказаний", ранней формы мифологии, где она появляется как дочь Валар Ороме и Ваны, и где упомянуты также "Оарни и Фалмарини, и длиннокудрые Вингильди, духи пены и морского прибоя".
^vii Не "ревел" или "завывал", но "издавал звук ветра" (Примечание автора.)
^viii Поэма, напечатанная на машинке, была приложена к манускрипту эссе в этом месте. В другом экземпляре ее текста впоследствии исправлено: Chanting wild songs > Speeding the ship и The loud wind > The east wind.
^ix Название "Небрахар" мне более нигде не встречалось, и какая легенда за ним стоит на основании имеющихся материалов сказать невозможно. Сохранились черновые тексты этого стихотворения и его переводов: имя, которое появляется в стихотворении в форме Luithien, в его черновом варианте записано как Luthien, а в черновиках переводов даны пояснения, что "Камнелицые" - это "Орки", а "Небрахар" - "край [гоблинов]".
Перевод с английского Н.Прохоровой

Предыдущая статья Следующие 3 статьи

О Длиннобородых гномах и Людях

Айнулиндале (музыка Айнур) "Легенда Аданель" из манускрипта "Атрабет Финрод Ах Андрет" ("Речи Финрода и Андрет") Описание Острова Нуменор