Люди "ЗС" /

Памяти Петра Андреевича Зайончковского.

Вечером этого дня крупный сановник, в недалеком будущем министр внутренних дел, Петр Александрович Валуев, занес в дневник: ?Сегодня, вместо ожидаемых демонстраций и даже волнений, ничего кроме грязи и ям на улицах. Эти ямы не помешали, впрочем, блистательному петербургскому свету собраться на раут кн. Юсуповой... Весною она опять отправится в Париж проживать там русские полуимпериалы вместе с разными другими русскими дамами и кавалерами?.

За несколько же тысяч верст, в Лондоне, пишет изгнанник Герцен: ?Никогда не чувствовали мы прежде, до какой степени тяжела жертва отсутствия. Но выбора нет!.. Мы не можем без смены оставить нами самими избранный пост и желали бы только, чтоб помянул нас кто-нибудь в день великого народного воскресения.

Зачем русские, которые могут ехать и живут без дела, скучая и зевая в Париже, в Италии, в Лондоне... не едут? Что за умеренность и воздержность! Англичане ездили ватагами взглянуть на Гарибальди, на свободный Неаполь; а наши туристы ? тянут канитель за границей, как будто обыкновенное, будничное время! Что это ? эгоизм, неразвитие общих интересов, разобщенность с народом, недостаток сочувствия??

В воскресенье, 19 февраля, столичные газеты сообщают: ?Государь император изволил найти лейб-гвардии уланский полк в отличном состоянии и объявил монаршее благоволение всем начальствующим лицам полка. Нижним чинам Его Величество жалует по три рубля, по рублю и по 50 копеек на человека?.

?В Северной Америке свершилось событие, долженствующее иметь влияние на всю дальнейшую судьбу ее. Соединенные Штаты окончательно распались на две самостоятельные республики?.

?В Тюльерийском дворце выставлены драгоценности китайского богдыхана?. ?19 февраля в 2 часа в Мариинском театре большое драматическое и музыкальное утро с участием госпожи Ристори?.

?61/2 часов на Михайловском театре бенефис м-ль Стелла-Кола. В программе водевиль ?Я съедаю мою тетушку??.

Погода: ?Полтора градуса тепла. От таяния снега санная дорога, особенно на главных улицах, совершенно затруднена?.

19 февраля. Россия замерла в ожидании; ждут Толстой, Достоевский, Тургенев, Чернышевский, Некрасов, Менделеев, Чайковский, Крамской... Ждут несколько сот тысяч помещиков, двадцать три миллиона помещичьих крестьян; ждут все семьдесят миллионов подданных.

19 февраля ? ровно шесть лет царствованию Александра II: начинается седьмой год, столь важный ? в легендах и сказках.

Этот ?царский день? отмечался так: войскам розданы боевые патроны, приготовлена артиллерия; велено четырем батальонам пехоты, шести с половиной эскадронам кавалерии подтянуться к Зимнему дворцу; заготовлено шестнадцать приказов главнейшим лицам империи, пока еще не подписанных; начинаются они одинаково: ?По случаю происшедшего в столице беспорядка, к прекращению коего принять должно меры, государь император высочайше повелеть соизволил...?.

Давно уже не было подобного тревожного передвижения войск, дислокации их на Дворцовой и других площадях. Не было с начала другого царствования, с 14 декабря 1825 года...

Царь Александр II ложится обычно поздно, во втором часу ночи. Вечером 18-гo во дворец явились, чтобы дежурить поблизости от царя, несколько особо доверенных министров и шеф жандармов князь Долгоруков. Уступая их уговорам, царь переходит на ночь из своей спальни на другую половину дворца,? если будет нападение, главу государства найти непросто. У Салтыковского подъезда Зимнего дворца приказано иметь наготове двух лошадей, если придется спасать царя бегством. В секретный приказ попадают даже конские имена: ?Верховые лошади, для него назначенные, суть Баязет серый и Адрас бурый. Сие требуется для исполнения высочайшего повеления?:

Можно, конечно, посмеяться: такие меры приняты, и ничего почти не произошло... Но лучше ? задуматься: царское правительство чувствует опасность и создает некий ?запас прочности?. Законы возникновения бунта для царских министров непредвидимы, как начало лавины в горах: толчок ? и понеслось или вдруг ? ничего...

Ученик VI класса третьей Петербургской гимназии, в будущем известный врач, Владимир Чемезов, как очень водилось в ту пору, ведет дневник. 4 февраля он бесхитростно записывает: ?Теперь все поговаривают о крестьянском деле. Говорят, что к 19 февраля будет объявлено. Послужит ли это к пользе? Не знаю. Теперь и знать-то нельзя, а то сейчас в крепость. Однако пора заняться и делом, а не болтать пустяки...

18 февраля. Суббота. Все что-то поговаривают об воле. Разнесся слух, будто бы объявят волю 19-го, в воскресенье... Сегодня утром, часу в третьем, один пьяный мужик закричал на улице: ?Воля, ребята, воля!? Его тотчас схватили. Созвали всех дворников. Влепили мужику 900 розог, а дворникам объявили, чтоб они при первом удобном случае доносили полиции, а в противном случае будет с ними поступлено, как с виновными?.

Когда же один из дворников, не удержавшись, похвастался, что при объявлении свободы он первый закричит ?ура?, обер-полицмейстер Паткуль, вместо благодарности за верноподданнические чувства, велит и ему ?влепить 250 розог?...

Все знают ? весь Петербург, Москва, вся Россия, что 19-го объявят. Знает Герцен в Лондоне, он, ошибаясь всего на один день (4 марта вместо 3-го по новому стилю), сообщает в письме: ?В Петербурге везде толпится народ ? в кабаках, церквах, банях, на торгу, в театре,? все говорит об освобождении?...

Меж тем позавчера столичный генерал-губернатор Игнатьев объявил в газетах: ?19 февраля никаких правительственных распоряжений по крестьянскому делу обнародовано не будет?: прочитав эти строки, некоторые сановники испугались: можно было бы в конце концов вставить спасительное словечко ?еще?; ?еще обнародовано не будет?... А так вдруг толпа решит, будто свободы не будет вообще, и тогда ? в топоры!..

Толпа, однако, на удивление спокойна, ибо точно знает, что 19-го ? будет!

Откуда знает?

Во-первых, догадываются, что важный закон царь захочет подписать в ?свой день?.

Во-вторых, типографии. В секрете, под строжайшей охраной, там печатают день и ночь манифест и ?Положение?, 280 тысяч экземпляров; заранее рассчитано, какие. листы где набирать, чтобы ни один наборщик не сумел соединить и пустить на волю хотя бы один законченный текст. Типографы, однако, люди сообразительные...

Текст манифеста составляет главный златоуст империи семидесятивосьмилетннй московский митрополит Филарет; законы изложены тяжелым, малопонятным языком; митрополит с успехом выполнял известное в бюрократическом мире правило ? ?законы писать неясно, чтобы народ чувствовал необходимость прибегать к власти для их истолкования?.

Текст неясен, но найдется немало грамотных, понятливых, которые после растолкуют остальным...

Наконец, 19-го и следующие дни во дворце принимают инструкции сорок флигель-адъютантов и генералов свиты; вскоре они помчатся в губернии ? руководить, наблюдать. Валуев находит, ?что великие дела не лишены некоторой доли комизма. Каждого из этих господ (государственный секретарь) Бутков снабдил особым официальным чемоданом с официальным ключом и за печатями. В этих чемоданах везутся новые крестьянские Положения, которые везущими должны быть сданы губернаторам?.

Секрет... Но адъютанты люди ? у каждого язык, а у каждой стены ? уши.

Итак, всем велено не подозревать; 19-го же утром Александр II проснется, как обычно, часов в восемь; от ночных беспокойств и переходов, правда, не очень удалось выспаться; затем ? молитва, завтрак, часов в одиннадцать царь отправляется в кабинет, куда Бутков должен принести журналы Государственного совета и другие главнейшие бумаги по главнейшему делу. Приказывает снова отпереть церковь, молится один, решительно возвращается в кабинет, начинает подписывать ? требовалось более тридцати раз поставить свое имя. Брат царя, Константин Николаевич (согласно дневнику Валуева), ?желал быть при этом и условился с Бутковым быть в одно время во дворце. Но когда Бутков был позван в кабинет государя и доложил ему, что великий князь желал присутствовать при утверждении журналов, то государь отвечал: ?Зачем? Я один могу дело покончить?.

Младший брат, генерал-адмирал, последние годы был заодно со старшим, часто опережая в своем либерализме Александра II. Несколько дней назад возмущенный царь прочитал ему и нескольким ближайшим лицам анонимное послание, где Александра II ?укоряют в нарушении своего обета, в пренебрежении к закону, в грабительстве чужой собственности и, говоря о ножах, которые точат на него и на все его семейство, указывают на вредное влияние, предоставляемое им великому князю Константину Николаевичу, и упоминают даже о том, что в народе будто бы считают генерал-адмирала настоящим преемником престола? (дневник Валуева).

Все смешалось, все угрожает: и таинственная масса за окнами, и ликуюшнй дворник, и брат Константин, и помещик-аноним. Там ? мужицкие топоры, тут ? дворянские ножи?

Царь пишет на поднесенных ему бумагах: ?Быть по сему. Александ. 1861 года февраля 19-го?.

Почему же не раньше?

Для ответа на этот вопрос придется отступить на один день. И еще на 99 лет.

18 февраля 1762 года. Манифест о вольности дворянской, которая, казалось, так и рифмуется с ?вольностью крестьянской?. Миллионы крепостных уверены, что Петр III им тоже дал свободу, но помещики и министры спрятали...

1760-е годы. Кажется, впервые в России в трудах Вольного экономического общества утверждается, что свободный труд выгоднее крепостного. Царица Екатерина II и ее преемники в этом тоже не сомневаются...

1770-е годы. ?Крестьянский Петр III?, Емельян Пугачев, в своих манифестах объявляет волю.

Его ярые противники, вельможи братья Панины вместе с Д. И. Фонвизиным, втайне готовят свой проект государственных преобразований, где предлагается постепенное освобождение крепостных.

1790 год. Радищев шлет проклятие крепостному праву.

Начало XIX века. Царь Александр I не раз говорит о своем желании освободить крестьян, издает кое-какие законы в этом направлении; Сперанский разрабатывает подробные проекты освобождения. Но ничего не осуществилось.

1825 год. Попытка декабристов освободить крестьян. Неудача.

1825?1855. Николай I ? царь-крепостник; однако в течение всего царствования работают секретные комитеты, император громогласно объявляет, что ?крепостное право ? зло?, и по крайней мере трижды, в 1826?1830 годах и в 1840-х делаются серьезные попытки серьезных реформ. Пушкин 19 октября 1836 года пишет, что ?правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависело бы стать сто крат хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания?.

Тем не менее и в николаевское тридцатилетне крепостное право незыблемо; в 1849 году оно могло бы отметить свое официальное двухсотлетие (если считать от Соборного уложения 1649 года, окончательно оформившего крестьянскую несвободу).

Отчего же несколько царей, понимавших невыгодность рабства, опасавшихся новой пугачевщины, временами даже желавших ?освобождения?, отчего же они не освободили? Ведь царю вроде бы стоит приказать ? и кто посмеет ослушаться?

Проще всего сослаться на ?дурные качества? императора; но, во-первых, за 99 лет царей сменилось немало, а, во-вторых, это было бы уж слишком примитивным, домашним объяснением.

Другая версия: цари ? плоть от плоти феодалы, крепостники; желание дворянства ? их желание...

Это, конечно, верно, но недостаточно: центральная власть часто мыслит шире отдельных помещиков, порою действует в их интересах, преодолевая их же сопротивление (вспомним Петра I). Как было только что отмечено, несколько раз ?наверху? все же пытались взяться за дело, полагая, что освобождение крестьян (проведенное, разумеется, с учетом интересов помещиков) ? вещь необходимая, даже спасительная.

И тем не менее отступились.

Конечно, здесь просто нет возможности всерьез разобрать сложнейший комплекс экономических и социальных причин, позволивших феодально-крепостному строю столь надолго задержаться в России, и речь сейчас идет скорее о части ?внешних? событий, связанных с днем, ставшим темой этой статьи.

Следует отметить, что царское правительство в своих попытках как-то решить проблему крепостничества, пусть и предпринимавшихся в интересах господствующего класса, постоянно встречало сопротивление справа, сопротивление сотен тысяч помещиков и могучего бюрократического аппарата. Этот слой составлял не более одного-двух процентов населения России, но слой влиятельный, страшный и для царей. Дворяне, чиновники, разумеется, не могли прекословить их величествам ? молчали, кланялись, однако в свое время свергли с престола, лишили жизни нескольких неугодных им правителей, свергли, правда, не из-за крестьянского вопроса, но тем не менее показали силу. Это они, дворяне и чиновники, ?съели? в начале XIX века Сперанского и запугали Александра I сопротивлением ? ?невидимым?, однако весьма ощутимым. Это они топили в течение десятилетий в разных комиссиях и подкомиссиях все мало-мальски существенные проекты крестьянского освобождения, пусть и грабительского; даже те, о которых точно было известно, что их одобряет сам император.

Страшен народный бунт, но опасен и дворцовый заговор. Пугачев сотрясает основы, граф Пален или другой лидер дворянского с переворота, сохраняя основы, грозит личности ?зарвавшегося? монарха. В нашей научной литературе больше, и это справедливо, писали о подавлении царями ?левой опасности?, однако не следует все же забывать и другой стороны... Правительство могло бы и ?стать сто крат хуже. Никто не и обратил бы на это ни малейшего к внимания?, но если б вдруг cделалось ?лучше?, ? ему от дворян к не сдобровать...

Разумеется, само по себе успешное сопротивление крепостников и было возможно лишь постольку, поскольку кризис крепостной системы хозяйства нарастал и углублялся постепенно; сравнительно медленно складывалась ситуация, в которой ?верхи? уже не могли сохранять старые способы управления крестьянством.

К середине XIX века (расцвет европейского капитализма!) Россия пришла с третью населения, которую можно заложить, продать, волею помещика без суда сослать в Сибирь, отдать в рекруты. Дело ее освобождения в ту пору казалось безнадежным: наследник престола, будущий Александр II, было точно известно, ещe меньше хотел раскрепощения, чем даже отец, Николай I; конечно, во дворце знали, что экономическое развитие страны явно замедляется, техника отстает: с 1800 по 1850 годы объем российской промышленной продукции увеличился в полтора-два раза, английской ? в десятки раз. Однако при всем при том замкнутая патриархальная система в огромной отсталой империи могла бы, возможно, держаться еще десятки лет; во всяком случае, большинство крепостных крестьян как-то сводили концы с концами (иначе помещику они невыгодны), а если бы посмели силою доискиваться воли, то столкнулись бы с мощной, весьма усовершенствованной за последние сто лет государственной машиной.

Дело безнадежное; но, как известно, крот истории роет глубоко. Крымская война наглядно показала: пора, пока не поздно...

Еще одно 18 февраля

18 февраля 1855 года умирал Николай I. Перед смертью он сказал наследнику, что сдает ему ?команду не в порядке?; есть версия, что именно тогда были произнесены слова об освобождении крестьян, которые вскоре Александр II провозгласит публично: ?Гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу?.

Что случилось? Отчего новый царь, человек еще более консервативный, чем старый, вдруг переменился?

?Какая же сила заставила их взяться за реформу? Сила экономического развития, втягивавшего Россию на путь капитализма. Помещики-крепостники не могли помешать росту товарного обмена России с Европой, не могли удержать старых, рушившихся форм хозяйства. Крымская война показала гнилость и бессилие крепостной России. Крестьянские ?бунты?, возрастая с каждым десятилетием перед освобождением, заставили первого помещика, Александра II, признать, что лучше освободить сверху, чем ждать, пока свергнут снизу?, констатировал Владимир Ильич Ленин.

Огромная, незыблемая с виду система зашаталась, к величайшему испугу правящего меньшинства. Новой пугачевщины еще нет, но сопротивление крепостных грозно растет; и как знать, что больше пугает верховную власть, прямой ли деревенский бунт или, скажем, ?трезвенное движение?, когда крестьяне ряда приволжских губерний дали зарок не пить, протестуя против налогов и крепостничества.

Система потрясена, но там, в Зимнем дворце, кто-то должен объяснить не очень умному, не очень решительному императору, что если крестьян не освободить быстро, все рухнет, если же взяться за освобождение, то противники его, хоть и будут роптать, но все же не решатся при нынешних обстоятельствах на заговор, на открытое сопротивление.

Как произошла эта перемена ?наверху?, какова внутренняя ее механика ? здесь много неясного и до сей поры, неясного и очень интересного, ибо в истории нас интересуют не только причина и результат, но также подробности, изгибы, потаенные пружины важнейших исторических происшествий.

Сильно отступив назад, в прошлое, мы возвращаем теперь наш рассказ ко времени крестьянской реформы.

История ее подготовки и проведения в жизнь, внутренняя политика власти ? все это в течение нескольких десятилетий глубоко, многосторонне изучалось крупнейшим советским историком, профессором Московского университета Петром Андреевичем Зайончковским. Ученый, можно сказать, с нескольких сторон вел наступление на малоизученные или совсем не разведанные ?области? русского XIX столетня: восемь насыщенных архивными открытиями монографий и множество статей; параллельно ? публикация ряда важных мемуаров и дневников (Д. Милютина, Валуева, Половцева), издание ценнейших справочников по истории дореволюционной России, подготовка целой школы исследователей, продолжателей...

Почти все выдержки из документов, приведенные или подразумеваемые в нашей статье, взяты из трудов и публикаций П. А. Зайончковского. Хронологическая канва, которая сейчас будет представлена, краткий очерк важнейших событий ? все это также опирается на достижения покойного ученого, его школы...

1856?1861

30 марта 1856 года. Речь Александра II перед московским дворянством насчет ?освобождения свыше?; однако царь еще не уверен, в той же самой речи говорит: ?Слухи носятся, что я хочу дать свободу крестьянам, это несправедливо, и вы можете сказать это всем направо и налево...? Однако: ?Я убежден, что рано или поздно мы должны к этому прийти?.

Как видим, срок крайне неопределенен: ?рано или поздно?.

Осень 1856 года. Товарищ министра внутренних дел Левшин пытается, явно по поручению царя, уговорить предводителей дворянства, чтобы они сами ходатайствовали насчет начала крестьянского освобождения: ?большая часть... при первом намеке о том изъявила удивление, а иногда непритворный страх? (из записок А. И. Левшина).

Весна 1857 года. В новом Секретном комитете под председательством царя обсуждаются три записки: одна ? князя П. П. Гагарина ? предлагала освобождение крестьян совершенно без земли. Другой член комитета, Я. И. Ростовцев, писал о необходимости освобождения с землей, но в неблизком будущем, через неопределенный срок. Наконец, М. А. Корф считал, что в течение полугода нужно, нажав на дворянство, добиться, чтобы оно само попросило...

Лето 1857 года. Председатель Государственного совета, влиятельнейший вельможа А. Ф. Орлов, и ряд других чрезвычайно важных лиц решительно противятся быстрой реформе, стараясь отложить дело на несколько лет, а может быть, и больше. Опять, как в прошлые царствования, ? оппозиция справа. Снова царь колеблется, опять откладывается надолго? И вдруг в беседе с доверенным сановником П. Д. Киселевым он говорит: ?Вопрос о крестьянах не перестает меня беспокоить. Он должен быть завершен. Я полон решимости более, чем когда-либо; у меня нет никого, кто мне помог бы в этом важном деле. Вы знаете, как я люблю Орлова, но вам также известны его привычки и особенно ? его лень, которая с годами все более ощущается в делах и так далее?.

Кто же убедил царя действовать? Конечно, влияла все накалявшаяся обстановка; в Лондоне начинает выходить ?Колокол?, все шире нелегальная, так называемая подземная литература.

Важным толчком было, по-видимому, мнение известного немецкого экономиста. Царь записывает (июль 1857 года): ?Гакстгаузен отгадал мои главные опасения, чтобы дело не началось само собой снизу?.

То, что в устах соотечественников казалось сомнительным, вдруг убедительно зазвучало по-немецки! Зато после того, как ?Гакстгаузен отгадал?, в пользу освобождения крестьян стали сильнее действовать несколько высших придворных особ. Здесь, по-видимому, немалую роль сыграл престарелый министр внутренних дел С. С. Ланской. Это он, располагая секретными отчетами губернаторов о ?народном мнении?, постоянно извещал царя об опасности бунта, топора... Самое удивительное ? что почти никто от Ланского не мог этого ожидать; в молодости он, правда, был членом раннего декабристского Союза Благоденствия, но затем много десятилетий занимал разные высокие посты, губернаторские, сенатские, министерские, и никогда не демонстрировал свободомыслия или широты взглядов. Именно крепостник Орлов предложил его Александру II как ?спокойного? министра внутренних дел. Большой знаток тайной придворной жизни, ярый, впрочем, часто односторонне пристрастный критик официальной бюрократии, князь-эмигрант Петр Долгоруков писал: ?Орлов... упустил из виду, что намерения государя могут перемениться и что тогда Ланской, при Николае бывший приверженцем крепостного состояния, явится эмансипатором, точно так, как при Иоанне Грозном он отправился бы на Красную площадь варить людей в котлах и своею рукою подгребал бы уголья под котлы, не из жестокости ? он вовсе не жесток, ? а единственно руководимый теми чувствами, которые со времени татарского ига и до наших дней увлекали большую часть русских сановников творить всякие мерзости. Чувства эти: глупость, трусость и желание сохранить свое место?.

Долгоруков, очевидно, упрощает образ министра; действительно, царь захотел освободить, Ланской тут же согласился; но, с другой стороны, согласие царя во многом подогревалось информацией и поддержкой Ланского...

Позже главнейшим ?двигателем? реформы станет также Яков Ростовцев, недавно предлагавший ее отложить. Человек, сделавший карьеру на том, что предупредил Николая I о намерениях декабристов (среди которых имел немало друзей); потом ? генерал, насаждавший очень суровый, палочный режим в русских военно-учебных заведениях, ? и вдруг один из деятелей освобождения! Много лет спустя известный либеральный профессор К. Д. Кавелин с удивлением восклицал: ?Вспомните, что Яшка Ростовцев освободил крестьян, Яшка ? косноязычный негодяй, политический шулер дурного тона!?

Положим, Кавелин тоже сгущает краски, но ведь, в самом деле, Ростовцев отнюдь не идеальный тип ?освободителя?. Можно, конечно рассуждать о совести, которая мучила этого человека за донос 1825 года, снова вспомнить о желании угодить Александру II. Все это любопытно, но главное заключалось, по-видимому, в том, что несколько опытных бюрократов, так же как и царь, почувствовали, что пора! Личные качества этих людей сложно сплетались с политической интуицией, классовым чувством. Именно эти люди, вместе с рядом других, ? здесь должно выделить нескольких помощников Ланского, в первую очередь Николая Милютина и, разумеется, брата царя, Константина Николаевича, ? именно они сумели доказать недалекому Александру II, вчерашнему крепостнику, что крестьянский топор теперь много опаснее ?дворянского ножа?.

Тем не менее партия крепостников, группировка крупнейших сановников, включавшая, кроме Орлова, также Гагарина, министра государственных имуществ Муравьева (в юности декабриста, позже ? ?Муравьева-вешателя?) и ряд других лиц, оставалась в большой силе и зорко следила за событиями.

Осень 1857 года. Под большим давлением Ланского, преодолевая сильное неудовольствие дворян, удалось получить письма к царю от виленского генерал-губернатора Назимова и петербургского ? Игнатьева. Из Литвы осторожно писали о желательности только личного освобождения крепостных, без земли. Петербургское дворянство и того не просило ? речь шла лишь о ?некоторых вопросах? крестьянского устройства. Однако в Зимнем дворце пожелали истолковать эти документы как первые давно ожидаемые прошения с мест насчет начала крестьянского дела, освобождения крепостных с землею.

20 ноября 1857 года. Изумленному дворянству Литовских губерний дан высочайший рескрипт, где ?в ответ на их просьбу? им разрешается приступить к составлению проектов об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян.

5 декабря 1857 года. Подобный же рескрипт ? петербургскому генерал-губернатору.

Оба рескрипта напечатаны в газетах, известие о них молниеносно облетает Россию и Европу. Впервые в русской истории крестьянское дело из секретного состояния выходит наружу. Теперь обратного хода нет, реформа начата. Дворянам, вовсе не желавшим обсуждать этот вопрос, приказано обсуждать. В сорока шести губерниях должны открыться комитеты, даже в таких, как, например, Тамбовская, где обитает самое яркое и темное крепостничество (по словам Герцена, ?родные волки великороссийские?).

Большая часть дворянства не согласна, значительная часть бюрократического аппарата ? тоже. Однако им уже приказали, и они, ворча, сопротивляясь, вынуждены выполнять.

1858?1860. Горячие годы ? воздух, по словам современника, ?насыщен революцией?. Сначала в губернских комитетах, а затем в Петербурге, в так называемых ?редакционных комиссиях? и Главном комитете решается важнейший вопрос. Подробности этих горячих споров, борьба за большее или меньшее число крестьянских свобод ? все это очень любопытно, но, к сожалению, ?не помещается? в нашей статье, и мы снова отсылаем читателя к трудам П. А. Зайончковского, его учеников.

В спорах, собственно говоря, участвуют три стороны, две ? непосредственно, а одна ?заочно?. Заочно, не приглашенная ни на какие обсуждения, высказывается самая могучая ?партия?, без которой ничего бы не началось. Это народ, волнующаяся многомиллионная масса, тот самый топор, который столь страшен хозяевам. От имени этой многомиллионной неграмотной, безгласной массы регулярно, с пугающей силой, бьет герценовский ?Колокол? из Лондона. В России ? ?Современник?, журнал Некрасова, Чернышевского, Добролюбова и тысяч сочувствовавших интеллигентных его читателей... Кто же измерит, какую часть уступок вырывали у власти статьи, намеки, откровенные обзоры, публикации секретных материалов и другие действия революционных демократов.

Так или иначе, но второй участник главного спора, власть, верховная бюрократия, все эти три года в общем отступала. Время от времени ?контратаковала?, кое-кого арестовывала, кое-что закрывала, огрызалась, подавляла, но все же отступала... Губернские комитеты, все больше сопротивляясь, хотели сохранить как можно больше для дворянства, однако примерно с середины 1859 года Александр II, Милютин, Ланской, Ростовцев и другие активные деятели правительственной партии, наоборот,? за относительные уступки крестьянам. Они стоят на том, чтобы освободить с землей ? за выкуп (отвергая многие ?безземельные проекты?); чтоб. земли дать побольше, чем предполагалось сначала; наконец, чтобы соглашение между помещиками и крестьянами было не ?добровольным?, как многие настаивали, но жестким и обязательным: власть хорошо знала своих помещиков и догадывалась, чем кончится ?добровольность?.

Разумеется, и в моменты максимального либерализма власть всячески думала о судьбе помещиков, об их землях, о выкупе и тому подобном. Мы хорошо помним, что в конце концов крестьяне были ограблены, примерно половина земли осталась у помещиков, что личные права ?свободных сельских обывателей? были ограничены и урезаны... Но нельзя при том забывать все же одного обстоятельства: крестьянская реформа была плоха, но могла быть еще хуже!

?Третья сила?, крепостники, делали что могли, сильно давили справа, временами угрожали.

В этот период ?волки великороссийские? стали требовать, между прочим, политической компенсации за свои грядущие потери: дворянство нескольких губерний рассудило, что если власть отбирает у них крепостных, то должна за то допустить помещиков к управлению. Они желали чего-то вроде дворянской думы, права на больший контроль над царем, чтобы самодержавие впредь не распоряжалось уж столь самостоятельно. Любопытный парадокс! Требования об ограничении самодержавия, контроле ?снизу? не раз прекрасно звучали в русской истории, выставлялись декабристами, Герценом... Но здесь, у начала 1860-х годов, крепостники требуют некоторых свобод, чтобы остановить реформу, ограничить самодержца справа!

Не поддержанные никем, эти претензии были приняты царем с гневом, дворянам отказали, кое-кого даже сослали; ?правые? поползновения этим не были остановлены, но изменили форму, ушли внутрь...

Январь?февраль

И вот мы опять в ?нашем? 1861. 28 января ? секретное, можно сказать секретнейшее, заседание Государственного совета. Царь разрешает ?высказываться свободно?; последний шанс крепостников. В начале заседания вдруг страшный грохот: упала корона с одного из многочисленных губернских гербов, находящихся в зале. В этом, разумеется, увидели предзнаменование...

Царь соглашался с ?большинством?, когда оно говорило в его духе, и принимал сторону ?меньшинства? в тех случаях, когда одолевали махровые крепостники.

Глубочайший секрет. Но через двадцать дней в Лондоне выйдет 93-й номер ?Колокола?, где будет опубликован самый подробный отчет о том, что говорилось и кто говорил в Государственном совете.

Только век спустя удалось выяснить, каким тайным каналом пользовался Герцен: по всей видимости, сам министр внутренних дел Ланской, выйдя с заседания, куда допускались только наиважнейшие персоны, подробно поведал о том, как крепостники пытались отстоять свое и как царь сердился, торопил; министр открылся одному из близких людей, статскому советнику Владимиру Петровичу Перцову; Перцов же воспользовался каким-то быстрым, одному ему известным посредником, через которого уже не раз в ?Колоколе? появлялись сенсационно секретные материалы, иногда даже царские резолюции со всеми особенностями их не всегда идеального правописания.

Царь получает анонимные письма; десятки дворян из разных губерний заранее жалуются на ужасные убытки. Глава крепостников Гагарин придумывает еще и еще дополнения, уточнения в пользу своих. Во время заседания Государственного совета Гагарину тоже подают анонимное письмо, где некий дворянин называет его ?защитником прав собственности?, а решение Александра II об освобождении с землей ? ?бредом деспотизма?.

Оскорбление величества! Все навыворот: крепостник ? за демократию: он недоволен тем, что царь принимает решения совершенно независимо от количества голосов в Государственном совете.

Необычность ситуации отразилась и в разговоре, который начался вокруг того письма. Граф Блудов пригрозил Гагарину, напомнил, ?что в другие времена... он подвергся бы ответственности за получение подобного письма?. Валуев находит, что Блудов сказал глупость, напрасно вспомнил о грозном Николае I, который не любил никакой критики. Наперекор Блудову Гагарин стал действовать ?демократически? и показал письмо еще многим членам совета...

Ланской, Милютин, Ростовцев (к этому времени уже умерший), другие царедворцы оказались правы: при данных обстоятельствах крепостники поворчат, но не решатся на что-либо более сильное. Другое дело, что власть все равно должна с ними считаться. Когда крестьянская реформа станет свершившимся фактом, старика Ланского ?принесут в жертву?, отправят в отставку, чтобы хоть так ублажить недовольных душевладельцев (а на его место сядет Валуев, сочинивший в 1860 году вполне крепостнический ?контрпроект?, не принятый тогда царем); отставленного прежде Муравьева вскоре привлекут к разным важнейшим делам по усмирению и подавлению... Однако в середине февраля 1861 года власть лучше понимает помещичий интерес, чем Гагарин, Муравьев. В Лондоне же всезнающий Герцен получает свои сведения о последних крепостнических интригах и припечатывает: ?Иностранные журналы говорят уже об плантаторской оппозиции инвалидов. Тяжела будет могила этим седым скопцам, если им удастся изуродовать нарождающуюся Русь. Ведь это не просто взятки, не просто грабеж, это нож, воткнутый в будущее. Смотрите, Муравьевы и Гагарины, двойные изменники народа, который грабите, и царя, которого обираете, если вы и успеете перебраться на болотистые петербургские кладбища, род ваш будет отвечать перед русским народом?.

16 февраля. Обсуждения окончены. Крепостникам удалось в последнюю минуту протащить пару поправок; пытались даже, но без удачи, сохранить право помещика разрешать или не разрешать своим бывшим крестьянам вступление в брак.

Дело сделано. Можно было подписывать уже сегодня, но царь откладывает на три дня, до годовщины.

18 февраля. Шесть лет, как умер Николай I, ровно 99 лет вольности дворянской. Памятник Николаю I изукрашен цветами впервые с 1855 года! Валуев замечает, что ?многие склонны видеть в них демонстрацию против нынешнего царствования. Говорят, что и на сегодняшней панихиде в Петропавловском соборе была тьма народа также в виде демонстрации. Цветы, впрочем, искусственные; такова же и демонстрация?.

Опять 19 февраля

Вечереет, в городе тихо. По тающему снегу разъежают патрули; весь день прогуливаются по улицам студенты Политехнического института, один из них, Сажин (в будущем известный участник Парижской Коммуны Арман Росс), много-много лет спустя, в 1920-х годах, расскажет известному историку Б. П. Козьмину, что они ожидали восстания и собирались тут же к нему примкнуть.

Власть ждет восстания, революционеры ждут восстания ? ?Русь не шелохнется, Русь ? как убитая...? Поднимется позже, вспыхнут бунты в Бездне, Кандеевке; около половины ?уставных грамот?, оформлявших новое устройство, крестьяне подписать откажутся. Зашумит позже, а сейчас ожидает и сама не знает, как дело пойдет...

Тишина в столице; в ближайшие дни состоятся последние зимние бега по невскому льду; избранным лицам ? в том числе Писемскому, Майкову, Плетневу, Бенедиктову, Погодину ? рассылают билеты на торжества по случаю пятидесятилетия литературной деятельности пушкинского друга, ныне крупного сановника Петра Андреевича Вяземского...

Адъютанты же несутся в губернские города; подготавливаются разные утешительные церковные послания к прихожанам, для чтения до и после опубликования Манифеста: ?Одни только люди недобрые, т. е. возмутительные, могут сеять злые слухи, что-де пришла воля царская, да не сказывают... Ждите его воли, а когда придет, то с благодарностью примите все его распоряжения об вас. Не нам уставы писать, сами знаете. Нам господь бог велел повиноваться царю, как божией воле над нами, тогда мы и православные, тогда и христиане, тогда и церковь ? наша мать и бог ? наш отец?.

Историк и литератор Погодин нечто подобное приготовил для грамотных читателей ?Санкт-петербургских ведомостей?: ?Посетил нас бог, други мои сердечные, святою своей милостью, наградил нас царь-батюшка за наше долготерпение; принесли для нас жертву помещики, за верную нашу многолетнюю для них работу... Боже упаси заводить какой-нибудь спор, ослушание... огорчить батюшку царя-благодетеля вашего до глубины сердца?.

В газетах сообщения: в Курской губернии повесился крепостной мальчик девяти лет; в Пензенской ? отец ранил сына, чтобы тому не идти в рекруты.

В книжных магазинах ? ?Кровавая рука? Ксавье де Монтепена, ?Записки Иосифа Гарибальди в двух частях с портретом?, ?Космос. Образование Вселенной и развитие человечества от первого начала и до нашего времени (с немецкого)?.

19 февраля 1861 года окончилось крепостное право, о чем в этот день еще было приказано не знать.

Эпилог

В Петербурге объявили волю 5 марта, две недели спустя; в провинции ? несколько позже, в великий пост, когда народ спокойнее ? больше молится и кается. Грамотные читают, неграмотные слушают: отныне крепостные крестьяне ? ?свободные сельские обыватели?; со множеством затруднений, оговорок они все же вольные люди. Они получают землю, в среднем по России ? свои старый надел, урезанный примерно на одну пятую. Помещичья земля ? за помещиками, крестьяне же за свободу будут уплачивать выкуп, проценты на выкуп, проценты на проценты.

Крестьянам мало ? помещикам ?мало?: ?Порвалась цепь великая, порвалась,? расскочилася: одним концом по барину, другим по мужику!?

Все это не сразу понято, осмыслено: 5 марта самое сильное впечатление произвела подробность, которая сегодня, на расстоянии более чем столетия, кажется совершенно второстепенной: ?Воображение слышавших и читавших преимущественно остановилось на двухгодичном сроке, определенном для окончательного введения в действие уставных грамот и окончательного освобождения дворовых. ?Так еще два года!? или: ?Так только через два года!?,? слышалось большею частью и в церквах, и на улицах?.

Валуев, тот, кому скоро придется сменить старика Ланского, 5 марта занесет в дневник: ?Государь на разводе собрал офицеров и сказал им речь по поводу совершившегося события. При выходе из манежа народ приветствовал его криком ?Ура!?, но без особого энтузиазма. В театрах пели ?Боже, царя храни!?, но также без надлежащего подъема. Вечером никто не подумал об иллюминации. Иностранцы говорили сегодня: ?Как ваш народ апатичен!? Правительство почти все сделало, что только могло сделать, чтобы подготовить сегодняшнему Манифесту бесприветную встречу?.

Важнейший день ? ни для кого не праздник.

Утром 5 марта Николай Гаврилович Чернышевский зашел к Николаю Алексеевичу Некрасову: ?Он лежит на подушке головой... В правой руке тот печатный лист, на котором обнародовано решение крестьянского дела. На лице выражение печали... ?Так вот что такое эта ?воля?... ? А вы чего же ждали? Давно было ясно, что будет именно это?.

Издатели журнала ?Современник? понимают то, что несколько позже выскажет в Лондоне Герцен: ?Народ... обманут, ограблен?. Мысль их в том, что освобождение крестьян должно быть много лучшим, без выкупа, со всею или большею частью земли.

Закончим на том, что в конце февраля ? начале марта 1861 года Россия вступила в новый период своей истории. Вступила без иллюминаций, с войсками, приготовленными к сражению, с вялыми криками ?Ура!? и розгами тому, кто крикнул чуть раньше.

Историческое начало этого дня было, можно сказать, на столетие раньше; окончится 19 февраля много и много позже: 1861 ? 1905 ? 1917?