Люди "ЗС" /

Пролог-диалог

? Давайте организуем свою экспедицию, экспедицию журнала ?Знание ? сила?!

? Давайте, давайте! А что делать надо? Открывать звезды, античастицы или химические элементы?

? Хорошо бы, да не откроем. Нужны темы, особые темы, где мы можем развернуться без смешной конкуренции с институтами и лабораториями. Ведь Генри Стэнли открыл в свое время неведомые страны и спас экспедицию Ливингстона, находясь в служебной командировке от газеты ?Нью-Йорк Геральд?: очень просто ? получил от газеты задание открыть, понимаете, не описать чужие достижения, а открыть самому. Открыл ? и описал...

? Ну что ж, в любой редакции найдется пяток-другой стэнли, но где же пропавшие ливингстоны?

? Ах, вы даже не догадываетесь, как много ливингстонов еще не спасено... Представьте, в каком-то сибирском озере появляется дракон, обыкновенный мезозойский дракон. Ученые смеются и не едут, мы тоже смеемся, но едем ? и совершаем одно из двух возможных научных открытий: ?дракон есть? или ?дракона нет?...

? Понятно: первый возможный тип нашей экспедиции ? проверка правдивых легенд и невероятных былей. Журналист, не менее крепкий и отчаянный, чем коллега Мелоун из ?Затерянного мира?, готов последовать за любым Чэлленджером или заменить последнего...

? Кроме легенд, есть еще пропавшие библиотеки, исчезнувшие рукописи, таинственные сундуки, из которых торчат не прочитанные никем (кроме авторов) гениальные стихи, трактаты, мемуары и афоризмы.

? Кстати, кроме старых рукописей есть еще географические названия, происхождения которых пока никто не понял, и есть наскальные знаки и рисунки, которые никто не расшифровал... Да что толковать ? обратимся к нескольким бывалым археологам, натуралистам, текстологам и путешественникам; обратимся и скажем: ?Поделитесь горстью-другой ?неразгрызенных орешков?, пошлите нас хотя бы к одной из ваших загадок ? не обязательно к самой трудной, но, пожалуйста, и не к самой легкой?. ?Нас? ? это сотрудников журнала, то есть журналистов и ученых-журналистов.

Итак, внимание, дорогие читатели! ?Знание ? сила? организует свои экспедиции ? текстологические и археологические, этнографические и исторические, литературные и географические, краеведческие и ботанические, зоологические и геологические. В общем, экспедиции гуманитарные и естествоведческие. От исследования в области точных наук пока воздержимся ? слишком уж они точные, эти науки.

Кстати, одна экспедиция, ? правда, заочная, ? о бабочках, уже состоялась. Ее итоги были опубликованы в ?1 за 1968 год.

Еще раз внимание, дорогие читатели! Редакция начинает составлять большой список загадок и тайн, нерешенных проблем и необъяснимых эффектов, научных иксов и научных игреков. Список этот будет публиковаться для всеобщего сведения, но нам не собрать его без вашей помощи.

Присылайте поэтому побольше загадок и тайн, иксов и игреков. Особенно нужны такие загадки, с которых могли бы начаться наши экспедиции. Тот, кто придумает интересные экспедиции, будет в них же и участвовать или получит премию за хорошую мысль. В первую, ?пробную? экспедицию отправился историк, член редколлегии нашего журнала. И вот его отчет.

Отправиться в командировку от журнала, да не в простую, а в научную, было, конечно, заманчиво, тем более что для начала предлагали открыть не бассейн Конго или десятую главу ?Онегина?, а нечто полегче.

В редакции хранился уже список кое-каких объектов, на которые ?хорошо бы двинуться?, у меня была своя тетрадка исторических и литературных тайн.

Стали обсуждать. Говорили об архиве Строгановых в Томском университете, где ?может найтись что угодно...?, о бесценной библиотеке пушкинского приятеля Ивана Липранди, давно исчезнувшей, но недавно ?мелькнувшей в Кишиневе?, о сундуке сибирского купца Пестерева, близкого к Чернышевскому и Герцену, ?а в том сундуке...?

В конце концов первую экспедицию решено было направить в Одессу, а если времени хватит, то и в Кишинев (времени не хватило).

Почему в Одессу? Во-первых, город хороший... Во-вторых (и в-главных), из-за одной страницы в тетради-дневнике двух первоклассных пушкинистов ? Мстислава Александровича и Татьяны Григорьевны Цявловских (об этом дневнике под заглавием ?Вокруг Пушкина? уже упоминалось в нашем журнале; см. статью ?Пушкинские горы ? 1963?, ?Знание ? сила?, 1963 г., ?8).

22 декабря 1928 года М. А. Цявловский сделал следующую запись: ?У меня Александр Михайлович де-Рибас¹сделал сообщение ? Александр Сергеевич Сомов (сын той самой Ольги Александровны, рожд. Тургеневой, в которую были влюблены в свое время И. С. Тургенев и Л. Н. Толстой), служивший по дипломатической части, был близко знаком с дипломатом Антоном Антоновичем Фонтоном (1780?1864), который был дружен с графом Михаилом Семеновичем Воронцовым. Этот Фонтон, будучи холостым, завещал свой архив или часть его А. С. Сомову². Разбирая этот архив, А. С. Сомов нашел в нем много писем разных лиц, и в том числе два письма М. С. Воронцова к А. А. Фонтону. Письма эти привлекли внимание Сомова тем, что в них много говорилось о Пушкине. Сомов списал их, приготовляя к печати. Во время войны с Германией Сомов с архивом был в Бухаресте, а потом попал на румынский фронт. Во время всех этих переездов архив погиб. Но А. С. Сомов по памяти записал текст этих писем (подлинники были написаны на французском языке), приводя местами и французские фразы. Эти записи Сомов хотел отдать де-Рибасу для публикации, но не успел это сделать и умер. Спустя некоторое время сын А. С. Сомова ? Александр Александрович Сомов в 1928 году прислал де-Рибасу эти записи отца, которые де-Рибас привез в Москву. Текст записей представляет совершенно исключительный интерес. Возможно, что Сомов что-нибудь прибавил и ?закруглил?, но мне кажется, в общем, записи верно передают как содержание писем Воронцова, так и тон их. В частности, этими письмами считающийся в последнее время легендой рапорт Пушкина в стихах о саранче подтверждается.?

На этой же странице ? две приписки, сделанные через 11 и 15 лет после смерти Мстислава Александровича Цявловского:

Прошло тридцать лет. А. М. де-Рибаса давно нет в живых. Он ничего из этого не опубликовал. Так все это и кануло.
T. Цявловская. 3.ХII.1958.

Впрочем, его бумаги находятся в Одесской научной библиотеке. Видела данные об этом в каталоге личных фондов, изданных Ленинской библиотекой.
Т. Цявловская. 24.IV.62.

Записи в тетради Цявловских были причиной, наша экспедиция ? следствием. Цель была проста и ясна: отправиться в Одессу и всего только найти сгоревшие, а после того еще раз пропавшие письма. Как полагается, путешественник вел дневник, который воспроизводится с некоторыми добавлениями, сделанными уже после того, как ?все было кончено?...

ОДЕССА

4 МАЯ. Поздно вечером в гостинице ?Красная? на Пушкинской улице восстанавливаю впечатления прошедшего дня. Майская Одесса, по литературе, должна быть зелена, весела, ?бульвар французский весь в цвету...?, ?слишком рано женятся у нас в Одессе?...? и т. п.

Но показалась она хмурой и пыльной. С аэродрома ? в такси и к городу по степи. Москвич-попутчик тут же принялся объяснять шоферу-одесситу и мне, что такое настоящий ?одесский колорит?, и я, не сумев смолчать, также поведал моим спутникам про тот же колорит. Шофер был хмур, молчалив, про колорит слушал без особого интереса.

? Ей-богу, сам видел в стенгазете одесских строителей статью о том, что парадные в домах слишком узки: человек умрет, его и не вынесешь. И там лозунг: ?Повысим гробопроходимость лестничных клеток!?

? Один московский поэт служил в 1941 году на крейсере, сражался за Одессу, был тяжело ранен, подобран другой частью, а среди своих сочтен убитым. После войны вернулся ? видит доску в память погибших моряков с того крейсера и читает на ней свое имя. Удивился, заявил куда следует ? отнеслись холодно. Тогда стал ходить к своему памятнику, приводил знакомых девиц и был через тот памятник неотразим. Но однажды доску закрыли на ремонт. ?Все, ? подумал поэт, ? кончилась моя смерть?.

Недели через две видит ? памятник снова открылся. Уже издали заметно, что доску переменили: все ясно! Подходит герой, смотрит привычно, ищет свою фамилию и... находит. Оказывается, после переоблицовки исчезло название крейсера: вместо ?моряки с корабля такого-то...? теперь было просто ? ?славные моряки?.

Не вынес шофер наших рассказов:

? В Одессу хорошо приезжать и жить в гостинице ?Лондон?, по-теперешнему ? в ?Одессе?, и там, может быть, вам подадут фрикасе на один стол с академиком или даже раньше, чем народному артисту Эмилю Гилельсу, и вы со всего этого можете почувствовать себя большим человеком...

Потом въехали мы в город. Завернули на Дерибасовскую, оттуда на Пушкинскую. Гостиница ?Красная?.

Бросив чемодан, ? в город.

Солнце вышло, но был ветер и было холодно, а холод в теплых местах много грустнее, чем в холодных. Улицы переполнены, и кажется странным ? как много людей, для которых Москва столь же чужая, как мне ? Одесса. В голове вдруг складывается странный расчет: в городе около миллиона жителей, значит, одна минута целой Одессы складывается из миллиона человеко-минут, что составляет примерно два человеко-года: за минуту город в совокупности проживает столько же, сколько один человек за двухлетие, а за 175 лет, что стоит Одесса, все обитатели ее прожили сообща не меньше 20 миллионов человеко-лет, и если бы попытался один человек идти вверх по своей родословной, то, чтоб пережить все одесские переживания, пришлось бы ему шагать до ранних третичных обезьян... Из этих 20 миллионов одесских лет интересовали меня сегодня неполных два пушкинских года, да еще несколько столетий, занятых пушкинскими друзьями, врагами, соседями и их потомками. Но выловить несколько сотен из 20 миллионов никогда не было легкой задачей...

Расчеты заканчиваются перед дверью адресного стола.

В окошко ? за двумя справками. Одна, которую прошу в каждом городе, где бываю:

Фамилия ? Липранди.

Имя, отчество, возраст, место рождения, род занятий ? Не знаю. Нужен любой человек с такой фамилией.

Морщатся, однако запрос принимают. Фамилия Липранди редкостная. У Ивана Липранди, одесско-кишиневского приятеля Пушкина, были богатейшие дневники о тех годах, были копии двух пушкинских повестей, и все это исчезло. Но ведь были и прямые потомки...

Затем запрос о Сомове: у Цявловских в тетради сказано, что письма Воронцова о Пушкине принадлежали Александру Сергеевичу Сомову, передал же их Дерибасу Александр Александрович Сомов, сын Александра Сергеевича. Старшего Сомова не было в живых уже в 1928, о младшем же пытаюсь узнать: ?Сомов Александр Александрович. Год рождения ? около 1890?1900. Скорее всего уроженец Одессы...?

Выдают бумажки: Липранди ? нет и Сомова ? нет.

Тогда выхожу из адресного стола и направляюсь к Областному архиву...

В архиве не могло быть того, за чем я приехал в Одессу, но туда, где меня ждут или не ждут ?пушкинские бумаги?, туда я пойду завтра. Сегодня ? отдых, а где же лучше отдохнуть, чем над старой рукописью. Книжка, газета ? это уже кто-то ?отдыхает вместе с тобой?: кто-то за тебя, для тебя поработал. А в архиве будто на море или в горящий камин глядишь: между тобой и стихией ? никаких посредников. Вот ты, а вот ? отпечаток той жизни на желтой, белой или еще какой-то бумаге, а на бумаге: ?Сослать в Восточную Сибирь на вечное поселение...? или ?Милая Аннушка, никому не показывай этого письма??

Перебираю в памяти: Черниговский архив, Саратовский, Смоленский, Псковский. Стоит только как-нибудь войти в тихий прохладный зал (снаружи позванивают трамваи, а в окно лезет провинциальная ветка), и вдруг над тем городом, где ты только что ходил и жил, возникает полумираж-полуреальность: чудо прошедшего.

Человек, никогда не дышавший ?пылью затерянных хартий?, ? тот только и делает, что удивляется: ах, старинный почерк! ах, водяные знаки! ах ? ер, ах ? ять!

Зато для историка, филолога, архивиста все это ? будни. Он уже насмотрелся, он уже наглотался и давно разучился изумляться.

Но иногда третья стадия ? архивист-прозаик, давно забывший поэзию удивления; и вдруг снова ? перворадость, усиленная, а не убитая знанием... С такими-то мыслями оказался я впервые в прохладном, просторном и сумрачном здании Одесского областного архива, после войны утратившего много старины, но все же достаточно сохранившего...

И тут-то, забыв про Одессу за стеной, вдруг впервые чувствую себя земляком ушедших одесситов.

Прежде всего ? фамилии! Что за набор истинно и одесских фамилий в этом архиве! Ксантаки, Кицис, Андре Репер, Пистоленко, Фабиани, Галаган, Ралли, Кречунец, Кантакузен...

Архивные дела, которые я не смотрел и никогда, наверное, не посмотрю, но что за заглавия в этих архивных делах:

?Дело об Карле Д?азерте, преданном нашему правительству, как по интересу, так и по убеждению?.

?Дело о Симе Шапошниковой, обвиняемой за незаписку ни к какому классу людей? (как хорошо: не запишешься, так пропишем!)

Старая Одесса... Все блещет югом и пестреет... Но я не должен забывать, зачем я в этом городе! Мне нужен один, всего один человек, чиновник канцелярии новороссийского генерал-губернатора, числящийся по Министерству иностранных дел ?10-го класса Александр Пушкин?.

Пушкин ? настолько одессит, что уж никто почти не знает, как называлась раньше Пушкинская улица. О других ? пожалуйста: улица Чкалова была прежде Большой Арнаутской, улица Карла Либкнехта ? Греческой, а улица Ласточкина ? Ланжероновской...

? А как раньше называлась Пушкинская?

? Мсье! (наконец-то дождался настоящего обращения) Пушкинская всегда была Пушкинской.

И я ухожу, стыдливо скрыв, что во времена Пушкина эта улица, естественно, не называлась Пушкинской, а была Итальянской.

Разумеется, одесские историки за 100 лет в этом архиве нашли немало и о Пушкине и вокруг Пушкина. Но канцелярия хозяев южного края ? Ивана Никитовича Инзова, позже Михаила Семеновича Воронцова ? ведь тут она, и если уж я приехал за письмами Воронцова, за кишиневскими и одесскими друзьями поэта, то грех не перелистать десяток-другой архивных дел о тех годах и тех местах, где было сложено:

Овидий, я брожу по тем же берегам,
Которым некогда ты пепел свой оставил...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Проклятый город Кишинев,
Тебя бранить не перестану?

?Архив собирался закрываться, а у меня как раз пошла ?саранча?, кипы синих листов, все ? о саранче. Весна 1824 года. ?Рапорты о мерах, предпринятых во истребление саранчи?.

Страшное бедствие. Мы посмеиваемся ? вот сочинил Пушкин: ?саранча летела, все съела...?, а ведь, действительно, все съела...

Перелистываю приказы Воронцова.

Всем ведено отправиться в различные уезды, покрытые саранчой. И тут попадается мне давно опубликованная бумага о посылке на саранчу самого поэта:

?7976, 22 мая 1824 года, Одесса, отделение I-е.

Состоящему в штате моем ведомства иностранных дел коллежскому секретарю Пушкину.

Желая удостовериться о количестве появившейся в Херсонской губернии саранчи и о том, с каким успехом исполняются меры, преподанные мною к истреблению оной, я поручаю вам отправиться в уезды Херсонский, Елизаветградский и Александровский. По прибытии в города Херсон, Елизаветград и Александрию явитесь в тамошние уездные присутствия и потребуете от них сведений: в каких местах саранча возродилась, в каковых количествах, какие учинены распоряжения к истреблению оной и какие средства к тому употребляются. После чего следует вам осмотреть важнейшие места, где саранча наиболее возродилась, и обозреть, с каким успехом употребляемы к истреблению оной средства и достаточны ли распоряжения, учиненные уездными присутствиями. О всем, что по сем вами найдено будет, рекомендую донести.

Подпись.

За приказами начинаются отчеты о практических действиях: командир корпуса Сабанеев бросает на саранчу роту солдат. Чиновник Михаил Сабаньский отправляется ?на теоретическую конференцию? ? о лучших методах борьбы с саранчой. Длинные, многостраничные отчеты; выводы примерно одинаковы: ?За всей деятельностью военных чинов при пособии поселян саранча уменьшилась весьма незначительно?; ?Херсонская губерния покрыта саранчою, и обширность мест, ею занимаемых, превозмогает все труды...?

Все рапорты одинаковы, пушкинский рапорт ? единственный в делах отсутствует.

Тут архив закрывается. Прошлое под замком до завтрашнего утра

5 МАЯ. На улицу Пастера, мимо застывшего в позеленевшей бронзе графа Воронцова. Одесская государственная публичная библиотека, где наверху ? отдел редкой книги и рукописей и где служил в двадцатых годах Александр Михайлович Дерибас.

День летний, окна открыты, корешки книг из библиотеки графа Строганова, одного из одесских губернаторов (библиотека Воронцова ? в университете), шкаф с надписью ?Одессика? ? все книги про Одессу.

Подробно рассказываю обо всем, показываю запись Цявловских, развертываю ?цепочку?: Пушкин ? Воронцов ? Фонтон ? Сомовы ? Дерибас...

? Александр Михайлович Дерибас работал в нашем отделе в этой самой комнате. Он умер 30 лет назад.

? Неужели столь славная одесская фамилия совсем прекратилась?

? Анна Николаевна Дерибас, вдова Александра Михайловича, умерла всего несколько лет назад. Жаль, что вы не приехали раньше... Умерла в доме для престарелых ? она была много моложе Александра Михайловича. А знаете ли, что в первом браке красавица Анна Цакни была за Иваном Алексеевичем Буниным?

И снова Александр Дерибас ? Сомовы ? Воронцов ? Пушкин...

? Сейчас мы вам все дадим, но только никаких писем Воронцова у нас нет.

Мне приносят папку бумаг, относящихся к Пушкину. И улица Пастера делается моложе ровно на сорок лет.

I. А. С. СОМОВ ? А. М. ДЕРИБАСУ
КОНЕЦ 1927 ГОДА

?Глубокоуважаемый Александр Михайлович!

Прошу извинить мне ? человеку Вам незнакомому, это обращение. Смягчением ему может служить лишь надежда, что фамилия моя, может быть, Вам не неизвестна и что Вы встречались с отцом моим С. И. Сомовым, около 30 лет прожившим в Одессе.

У меня каким-то чудом уцелели воспоминания об А. С. Пушкине бабушки моей Надежды Мих. Еропкиной (внучки Петра Дмитр. Еропкина, отличившегося при Екатерине II в Москве во время чумы). Воспоминания эти записаны были мною в 1882 году с ее слов еще студентом. Сделал это я по настоянию недавно почившего академика Кони, большого почитателя бабушки, который находил воспоминания ее в высшей степени интересными. Того же мнения был и академик Я. К. Грот. Перед самой революцией, выйдя в отставку, я поселился в своем маленьком хуторе в Ямпольском уезде Подольской губернии, и здесь в тиши начал подготовлять к печати сокровища из двух архивов: 1) деда моего Александра Михайловича Тургенева (часть его воспоминаний я поместил в ?Русской старине? 1886 и 87 гг.) и 2) из архива одессита Антона Фонтона. Архив этот был мне подарен сыном его, с которым я прослужил 8 лет в Бухаресте и который полюбил меня, как родного сына. В конце 1917 года на хутор мой нагрянули солдаты, уходившие с румынского фронта, разграбили и сожгли дом. Погибли оба архива. Уцелела лишь незначительная часть, переданная на прочтение знакомым...

Из архива Антона Фонтона сохранились лишь выписки из писем Воронцова к А. Фонтону по поводу Пушкина и об известном рапорте в стихах о саранче.

Моя просьба ? дать добрый совет, в какое издание мне обратиться для помещения моих рукописей за скромный гонорар. Если они могут заинтересовать Вас, попрошу разрешения выслать их для ознакомления с просьбой вернуть мне их, или, что легче, передать сестре моей Екатерине Сергеевне Иловайской в Одессе, Казарменный переулок, д. ?4...

Александр Сергеевич Сомов?

II. ПИСЬМО ОТ 3 ЯНВАРЯ 1928 Г.

Глубокоуважаемый Александр Михайлович!

Искренно благодарю Вас за хлопоты. Конечно, буду очень рад, если Вы найдете возможность сделать в Пушкинской комиссии, не только в закрытом, но и публичном заседании, сообщение по содержанию воспоминаний Н. М. Еропкиной.

Записанные мною воспоминания ее имеются только в одном экземпляре и никогда напечатаны не были. Записал я их по настоянию покойного академика Кони, большого почитателя Н. М, к которой он часто забегал поболтать.

Однажды он обратился ко мне ? студенту с упреком:

? То, что рассказывала мне сегодня Н. М. о Жуковском, ? золото. Что стоит Вам взять карандашик и записать? Умрет она ? все погибнет?

Я так и сделал. Она прочла и нашла все правильным. Читал мое писание и большой друг ее Яков Карлович Грот. Он настаивал, чтобы воспоминания эти тогда же напечатали. Но у меня наступили выпускные экзамены, воинская повинность, дипломатический экзамен и 30 лет заграничной службы Вернулся я в Россию перед самой войной...

Заметку об архиве Фонтона с выдержками из писем гр. Воронцова о Пушкине и саранче переписываю и вышлю Вам для ознакомления.

Искренно преданный Вам А. Сомов

В той же папке, которую я разбирал, уж 40 лет хранились записки Надежды Михайловны Еропкиной... Перелистываю нежданные мемуары неизвестной мне женщины ? Пушкин, Вяземский, Наталья Николаевна, опять Пушкин ? что за наваждение? Неопубликованные воспоминания о Пушкине!.. Но ведь не за этими же воспоминаниями я ехал... Где-то рядом должно бы находиться то, за чем приехал, ? но ни строчки из писем Воронцова не видно!

? Нет, к сожалению, ничего у нас больше не найти. Вот ? старинные деловые бумаги нашей библиотеки. Видите, счет, выписанный Сомову за записки Еропкиной, но в счете не упомянуты какие-либо письма Воронцова о Пушкине и саранче. Записками Еропкиной интересовались старые одесские пушкинисты, да где они? Михаил Павлович Алексеев теперь в Ленинграде академиком служит, Сергей Петрович Шестериков погиб в 1941-м Кажется, он этим всем занимался... Нельзя ли, спрашиваете, перепечатать или сфотографировать записки Еропкиной? Нет, не водится у нас этого дела, вы уж как-нибудь сами, от руки скопируйте.

Снова достаю выписку из тетради Цявловских: в декабре 1928 года Дерибас в Москве читал или пересказывал им письма Воронцова. Значит, между 3 января 1928 года (дата последнего письма А. С. Сомова) и концом того же года произошли следующие события: 1. А. С. Сомов умирает. 2. Текст обещанных писем Воронцова передает Дерибасу сын покойного Александр Александрович Сомов. Но именно этого текста нет... Может быть, библиотека не приобрела рукопись, которая вернулась к хозяевам, Сомовым? Да и без того в семье Сомовых, конечно, остался список. Вспоминаю: ?Сестра моя Екатерина Сергеевна Иловайская, в Одессе, Казарменный переулок, дом 4?...

40 лет назад по этому адресу жила старая женщина, родная сестра того, кто владел интересующей меня рукописью. Она же была посредницей в переговорах, ей рукопись была переслана, и у нее, может быть, осталась!

Но.. 1928?1967; той женщины не может быть в живых...

Благодаря ?Одессике? легко нахожу, как теперь называется Казарменный переулок: переулок Некрасова (?Казарменный? ? из-за казарм Суворова, а Некрасов, кажется, и в Одессе-то не бывал!).

На время откладываю соблазнительные записки Еропкиной и выхожу из библиотеки. Вдруг ? старичок, такой старичок, которого сразу захотелось спросить, где находится переулок Некрасова. Старичок, глядя на меня с грустным презрением, поясняет, что Казарменный, где и он сам проживает, начинается в десяти шагах от места нашего разговора...

Старинный двухэтажный дом, переулок Некрасова, ? 4. Вхожу. Предстаю перед хмурым человеком, моющим свой автомобиль. Как спросить об Екатерине Сергеевне Иловайской?

Художественная литература учит, что все обо всех знают только дворники.

? Будьте любезны, как мне найти дворника?

? А што, мы уже такие люди, што не знаем чего-нибудь такого, об чем знает ваш дворник?

? Видите ли, мне надо узнать о Екатерине Сергеевне Иловайской, которая жила в этом доме много лет назад...

Невидимый хор: Пожалуйста! Пожалуйста!

Поднимаю голову: из всех окон высунулись женщины, и на лицах их написано желание освободиться от избытка информации. Тут меня подхватывают, стремительно проводят по сумрачной лестнице и осторожно вталкивают в маленькую полутемную комнату.

Слышу за спиною: ?Вот Мария Ивановна Юрченко. Она вам все и расскажет?.

Маленькая женщина, приветливая и седая, приглашает меня сесть и начинает расспрашивать, кто я и зачем я. Понимаю, что предстоящий разговор во многом зависит от того, кто я и зачем. Мы неспешно разговариваем и, когда приходим к общим взглядам, тогда я узнаю, что опытнейшая операционная сестра, Марья Ивановна Юрченко, может мне кое-что рассказать:

В этом самом доме живу я с 1915 года, вообще-то дом принадлежал Екатерине Сергеевне Иловайской, урожденной Сомовой, но еще до революции часть дома занимал князь Трубецкой (потом уехал, а после этой войны дети его вернулись, культурные люди, инженеры, работают сейчас на Украине). После революции чего только в нашем доме не происходило: братья и сестры Екатерины Сергеевны (графиня Штенбок-Фермор и другие) уехали за границу, в России остался только Александр Сергеевич Сомов, о котором вы спрашиваете, да Екатерина Сергеевна. Ей платили пенсию за мужа, профессора Иловайского, покончившего еще в 1907 году жизнь самоубийством, может быть, от ревности. Между прочим, по его книгам о финансах учились в советское время. Екатерина Сергеевна была женщина бессребреная: во-первых, отдала часть дома мадам Витте. Вы не знаете мадам Витте? Жена родного брата знаменитого министра. Она жила вот за этой кухней до самой смерти. Потом Екатерина Сергеевна помогала девушкам писать французские письма: вы понимаете, что когда французы в 1920-м ушли отсюда, многим девушкам ничего не оставалось, как писать французам воспоминательные письма, а Екатерина Сергеевна переводила их на тот язык. Кстати, помогала она еще тем людям, кто снимали в Одессе фильм ?Петр I?, потому что они не знали, как там и что было, а Екатерина Сергеевна отдала им свое длинное платье и бусы, и они это использовали...

Вы спрашиваете про Александра Сергеевича Сомова: я хорошо помню его ? перед смертью он как-то приезжал сюда из того села, где работал, усы у него уж свисали, а в молодости как топорщились!.. Нет, о письмах и бумагах точно я вам не скажу. Знаю, что какие-то бумаги Екатерина Сергеевна посылала в Ленинград, но, помнится, не о Пушкине, а о Тургеневе: вы ведь знаете, что Иван Сергеевич Тургенев был влюблен в мать Екатерины Сергеевны?..

? Да, я об этом знаю, но что произошло дальше?

? А дальше... В конце войны Екатерина Сергеевна умерла...

? Но ведь племянники были: у Александра Сергеевича был сын, Александр Александрович Сомов?

? Да, был такой. Гимназию успел только закончить, а большего образования не получил. Сначала они в деревне жили, потом, после смерти Александра Сергеевича, перебрались в Одессу, к тетушке Екатерине Сергеевне. Профессор Филатов их пригрел, и где-то у него в Институте Александр Александрович Сомов и состоял. В 1941-м он ушел на фронт, рядовым, ? по образованию в офицеры не вышел, и погиб вскоре. Хоть и офицеры погибали тоже, но как-то преследовало его всю жизнь отсутствие диплома...

? Но, может быть, у Александра Александровича осталась семья и сохранились бумаги отца и деда?

После паузы Марья Ивановна сообщает: ?Давайте съездим сейчас к ним, я бы дала вам адрес, да они испугаются чего доброго?.

И вот мы садимся в трамвай и бесконечно долго едем и разговариваем. Разговор идет о родословной Сомовых. Первое поколение, которое нас занимает, это Александр Михайлович Тургенев, родственник писателя Ивана Тургенева и декабриста Николая Тургенева. Его единственной дочерью была Ольга Александровна, которой увлекался Тургенев-писатель и писал с нее Татьяну в романе ?Дым?. Она вышла за уланского офицера Сергея Николаевича Сомова. Александр Сергеевич, Екатерина Сергеевна ? это ее дети, которых после смерти матери воспитывала лучший друг этой семьи Надежда Михайловна Еропкина. Александр Александрович Сомов, погибший в 1941-м,? это четвертое поколение?

Трамвай везет нас к пятому и шестому.

Квартира на Малой Арнаутской, где ? по утверждению Остапа ? делалась вся одесская контрабанда (улица была еще Суворовской, затем ? Малиновского и Воровского). На нас удивленно глядят три женщины; у пожилой ? спокойные, ясные и очень добрые глаза. Еще в трамвае я узнал, что в деревне, после революции, дворянский сын Сомов женился на милой крестьянской девушке, которая вела все хозяйство не очень приспособленной, растерявшейся в новой жизни семьи. Это ее муж, Александр Александрович, не вернулся с войны...

Пятое поколение представляла женщина энергичная, живая, но тоже, видно, хлебнувшая невеселого житья.

Но одесские мамы желают добра своим детям, и поэтому симпатичная девчушка (шестое поколение), как я узнал, ?играет на скрипке в музыкальной школе, но бывает, что ленится?.

Мария Ивановна объясняет, зачем мы пришли, и я спрашиваю о Сомове, но тут же и меня спрашивают о Сомовых.

?А знаете ли вы, ? говорю я музыкальной девочке, ? что в вашу прапрабабушку влюблен был Тургенев и, может быть Лев Толстой??

Тут пятое поколение, сладко уронив голову на руку, говорит:

? Теперь я хоть понимаю, отчего мне с таких приличных предков не хочется работать.

Старшая из трех женщин между тем начинает рассказывать:

? Жили мы в двадцатых годах в деревне Цекиновке Ямпольского уезда, сейчас это Винницкая область. Александр Сергеевич состоял при метеостанции, и все писал, все работал, целый чемодан после него остался бумаг и книг. А потом умер он, а тут коллективизация надвинулась, и решили мы в Одессу податься к тетушке Екатерине Сергеевне, взяли самое необходимое, а книги, бумаги оставили у наших хозяев, чтоб потом за всем этим вернуться... Через два года приехали ? все пропало. Хозяин зарыл чемодан с бумагами в саду.

Так и лежит уж 40 лет в саду, в селе Цекиновка Ямпольского уезда (Винницкой области), чемодан с бумагами Александра Сергеевича Сомова, а в том чемодане, может быть, ? о Пушкине и еще мало ли о ком... Напишите в журнале ? может, кто (хоть пионеры цекиновские!) и найдет тот чемодан, жалко места, где он зарыт, точно никто не знает...

Мы прощаемся и выходим на Малую Арнаутскую, затем сквозь хмурый дождик долго едем обратно, и я жалуюсь Марье Ивановне, что вот были люди и были ценные рукописи, пусть не рукою Пушкина, но о Пушкине ? и вот никого и ничего нет: нет ни старших Сомовых, ни Дерибасов.

Поздно ночью я возвращаюсь в гостиницу по Пушкинской, бывшей Итальянской улице. Дождь льет, а город спит миллионами человеко-часов...

6 МАЯ. Целый день ? в научной библиотеке. Копирую записки Еропкиной. Знакомлюсь с приятнейшими людьми, одесскими историками Вадимом Сергеевичем Алексеевым-Поповым и Саулом Яковлевичем Боровым. Их адреса мне дали в Москве (мой пароль: ?Пушкин. Цявловские, Еропкина, Сомовы?).

7 МАЯ. С утра в библиотеке, все копирую записки Еропкиной. Затем новый визит к историкам. Они мне сочувствуют. О записках Еропкиной, конечно, слыхали: у них дурная слава, будто бы фальшивые, написанные Сомовым, так сказать, ?задним числом?. Но, кажется, никто ничего не публиковал ? ни за, ни против. Работал над ними Сергей Петрович Шестериков, но погиб...

В. С. Алексеев-Попов ? коллекционер. Он показывает мне портрет Надежды Михайловны Еропкиной очень недурной работы. Разговор заходит об искусстве, и вдруг С. Я. Боровой предлагает отправиться на одну старую квартиру. Если уж там ничего не скажут о Воронцове и саранче, то не скажут нигде в Одессе, ?а за Херсон и Николаев мы, конечно, не ручаемся?.

Поход назначается на вечер. Наконец час наступает, и мы входим в старую квартиру, где среди множества жильцов разыскиваем 75-летнего старика, назовем его С. (?он для форсу распустил седую бороду и хочет выглядеть на все 90...?). После какой-то немыслимой лестницы и зловещих чуланов мы вдруг открываем дверь и видим небольшой квадрат пола, стиснутый мощными шкафами и полками, давно отогнавшими от стен хозяина. Как только увидал он нас, так ? прежде чем сказать ?мое почтение? ? машинальным, очень хорошо отработанным движением достал из углубления в одной из полок желтоватый графинчик с ?мамочкой?. Меня представляют как московского гостя, снова говорят о Дерибасах, Сомовых, при каждой фамилии хозяин кивает, но не просто кивает, а вспоминает этих почтенных людей.

Он думает... Нет, кроме известного ему портрета Еропкиной и некоторых воспоминаний о Дерибасе, он не может сказать ничего:

? Вы говорите, письма Воронцова, где он жалуется на Пушкина? Очень, очень интересно...

При имени Пушкина хозяин молодеет. И борода его ? уже не ?девяностолетняя?, а не больше как лет на 25, которые исполнились ему когда-то в начале нынешнего столетия. Он говорит, что если б имел средства, то имел бы немало настоящей пушкинианы.

? Ну, мы, одесситы, вас знаем. Конечно, вы человек искусства, но на хлеб и даже на селедку ведь хватает?

? Э, разве это работа! Люди делали состояние на античности, на золоте, на кладах, на скифах: когда власть менялась, то все эти клады, вазы и скифы шли в оборот, и я знал людей ? ого, каких я знал людей... Я же не гонялся за цифрой. Мое дело книга, живопись, инкунабула, Пушкин...

И тут я увидел, как любит человек, с которым я познакомился десять минут назад, Пушкина.

Он знает все адреса его, и знает, как прежде называлась Пушкинская улица, и у него (только у него!) есть несколько видов тех зданий, куда заходил Пушкин, ? а теперь в тех зданиях уж не тот интерьер, ? и есть у него (и только у него!) журнал ?с пушкинского времени?. Он знает о Пушкине все, но... никогда Пушкина не читал. Он любит его и без этого. Пушкин ему очень импонирует своим характером...

? Да, кстати, есть тайна, но я вам расскажу лишь при условии, что вы не вывезете эту вещь из Одессы.

? Нет, я не вывезу эту вещь из Одессы.

? Тогда слушайте: я продал человеку (ну да, тому, у которого отдельная комната только для коллекций, а посреди комнаты ? кровать, а на кровати спит или не спит мадам и, если кто войдет, она садится на кровать и вместо ?здравствуйте? смотрит, чтобы вы чего-нибудь не сперли или муж чего-нибудь не продал) ? так я продал этому человеку одну доску, а на той доске несколько медальонов с пушкинскими друзьями. Тайна ее в том, что можно каждый медальон поддеть ножом и в ячейке прочесть имя изображенного. Там все друзья Пушкина, кажется, и этот... Липранди. (Свят, свят, Липранди!.. Всего один портрет его известен, но совсем не достоверен, ? а Пушкин любил рисовать своих друзей, а в его рукописях много неопознанных портретов, и если б мы знали Липранди в лицо, многое можно было бы угадать!..)

Вадим Сергеевич Алексеев-Попов объявляет, что постарается разузнать все, что возможно, про ?эту вещь?.

Разговор подходит к концу. Одесситы несколько смущены, что ничего не узнали о письмах Воронцова. Я же восхищен происходящим.

? Будьте здоровы!

? Таки покажите мне в этом пример...

8 МАЯ. В аэропорт по странной случайности меня доставляет тот же шофер, который вез из аэропорта. Я узнаю его, а он меня ? нет, и, прощаясь, он сообщает, что напрасно не жил я в гостинице ?Лондонская?, где любой может стать таким человеком, что ему подадут на стол раньше, чем народному артисту Гилельсу, между прочим, уроженцу города Одессы...

Самолет ? вверх, город ? вниз. Город, у которого я выпросил немного чужих человеко-лет, не нашел, чего искал, нашел, чего не искал, и вот еду домой ? думать и еще искать.

МОСКВА

14 МАЯ. У Татьяны Григорьевны Цявловской делаю отчет о поездке в присутствии хозяйки дома, а также Сергея Михайловича Бонди и Ксении Петровны Богаевской. Читаю записки Еропкиной, о которых все присутствующие слыхали, знают отрывки, но никто не видел их полностью...

I
ВОСПОМИНАНИЯ АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВИЧА СОМОВА О НАДЕЖДЕ МИХАЙЛОВНЕ ЕРОПКИНОЙ (6.III.1808 ? 10.IX.1894 года)

Надежда Михайловна Еропкина принадлежала к одной из древнейших дворянских фамилий, ведущих начало свое от Рюрика. Дед ее самоотверженно работал в Москве во время чумной заразы и был вполне оценен императрицей Екатериной II. Отец ее получил прекрасное образование, обладал великолепною библиотекою и считался одним из просвещеннейших людей своего времени.

Обширный дом его в Москве отличался радушием и гостеприимством. Крайне интересны были рассказы бабушки об отъезде из Москвы и о возвращении туда по изгнании французов. Всю молодость свою провела она в Москве. Образование получила она самое изысканное. Библиотека отца была в полном ее распоряжении. Надежда Михайловна ознакомилась с серьезными авторами, барышням ее лет обыкновенно неизвестными. Недурно рисовала она и акварелью. Плеяда славных профессоров Московского университета, литераторы, художники местные и заезжие являлись желанными гостями еропкинского дома. Но больше всех произвел на нее впечатление молодой тогда доктор, затем, кажется, профессор Иноземцев. Мне кажется, что здесь нужно искать бабушкина романа и объяснения, почему она, хорошенькая, умненькая, тонко образованная, осталась в девушках... Из намеков сестры и других можно было заключить, что Иноземцев делал ей предложение, но родные не допустили этого брака. Имя Еропкиных было еще слишком известно, и молодой доктор являлся не парою для внучки спасителя Москвы.. После отказа Иноземцеву она редко показывалась в свете и решительно отказывала всем просившим ее руки. После смерти отца бабушка переселилась в дом А М. Тургенева.

Александр Михайлович недолго жил в Москве и для лучшего воспитания дочери Ольги переселился в Петербург. Квартира его на Миллионной в сороковых и пятидесятых годах явилась гостеприимным домом для наших поэтов и литераторов разных направлений, которые мирно и охотно встречались здесь. И. С Тургенев, гр. Л. Н. Толстой, Я. П Полонский, Майков, Фет, Пав. Вас. Анненков, Свербеев, Крылов ? все перебывали тут. Василий Андреевич Жуковский, друг деда, которого он почему-то всегда именовал ?дорогой Ермолаф³? и в ответ получал ?Жук милый?, являлся, пока был в России, неизменным украшением этого кружка. К. П. Победоносцев, братья Милютины, братья Семеновы, Брок, Абаза, Пургольт, Ал. Ром. Дрентельн, гр. Як. Ростовцев, Алек. Иракл. Левшин, Аполлон Бибиков зачастую составляли слушателей⁴. Вращаясь всю жизнь в избранном кругу наиболее просвещенных русских людей, Н. М. развила в себе тонкий артистический вкус. Малейшая фальшь, неестественность, натянутость, неудачное выражение резали ей ухо. Чуткость эта перешла и к матери моей. К скромным замечаниям их относились все авторы с большим вниманием. Александр Михайлович, старый геттингенский студент, в свою очередь, вставлял и свои замечания. ?Посмотрим, что скажет мой ареопаг на Миллионной?, ? шутил И. С. Тургенев, отправляясь к деду со своею новою рукописью. Надежда Михайловна обладала еще редким качеством ? не отставать от века. Я помню, ей было под 70, а она по-прежнему следила и интересовалась и русской и всемирной литературой. Вообще все новое, все открытия и изобретения всегда восхищали бабушку, и она ретивее молодых шла им навстречу...

Вслед за этим я прочитал и сами воспоминания ?бабушки Еропкиной?.

II
ВОСПОМИНАНИЯ НАДЕЖДЫ МИХАЙЛОВНЫ ЕРОПКИНОЙ О НАТАЛИИ НИКОЛАЕВНЕ ГОНЧАРОВОЙ

Наталия Николаевна сыграла слишком видную роль в жизни Пушкина, чтобы можно было обойти ее молчанием. Многие считают ее даже виновницей преждевременной его кончины, что, впрочем, совершенно несправедливо.

Я хорошо знала Наташу Гончарову, но более дружна была она с сестрой моей Дарьей Михайловной. Натали еще девочкой-подростком отличалась редкой красотой. Вывозить ее стали очень рано, и она всегда окружена была роем поклонников и воздыхателей.

Участвовала она и в прелестных живых картинах, поставленных у генерала-губернатора кн. Голицына, и вызывала всеобщее восхищение. Место первой красавицы Москвы осталось за нею.

Наташа была, действительно, прекрасна, и я всегда восхищалась ею. Воспитание в деревне на чистом воздухе оставило ей в наследство цветущее здоровье. Сильная, ловкая, она была необыкновенно пропорционально сложена, отчего и каждое движение ее было преисполнено грации. Глаза добрые, веселые, с подзадоривающим огоньком из-под длинных бархатных ресниц. Но покров стыдливой скромности всегда вовремя останавливал слишком резкие порывы.

Но главную прелесть Натали составляли отсутствие всякого жеманства и естественность. Большинство считало ее кокеткой, но обвинение это несправедливо. Необыкновенно выразительные глаза, очаровательная улыбка и притягивающая простота в обращении, помимо ее воли, покоряли ей всех.

? Федька, принеси самовар, ? скажет она и так посмотрит, что Федька улыбнется во весь рот, точно рублем его подарили, и опрометью кинется исполнять приказание.

? Мерси, мсье, ? произнесет она, благодаря кавалера за какую-нибудь услугу, и скажет это совершенно просто, но так мило и с такой очаровательной улыбкой и таким окинет взглядом, что бедный кавалер всю ночь не спит, думает и ищет случая еще раз услыхать это ?мерси, мсье?. И таких воздыхателей была у Наташи тьма. Не ее вина, что все в ней было так удивительно хорошо. Но для меня так и осталось загадкой, откуда обрела Наталия Николаевна такт и умение держать себя? Все в ней самой и манера держать себя было проникнуто глубокой порядочностью. Все было ?comme il faut? ? без всякой фальши. И это тем более удивительно, что того же нельзя было сказать о ее родственниках.

Сестры были красивы, но изысканного изящества Наташи напрасно было бы искать в них. Отец слабохарактерный, а под конец и не в своем уме, никакого значения в семье не имел. Мать далеко не отличалась хорошим тоном и была частенько пренеприятна. Впрочем, винить ее за это не приходится. Гончаровы были полуразорены, и все заботы по содержанию семьи и спасению остатков состояния падали на нее. Дед Афанасий Николаевич, известный мот, и в старости не отрешился от своих замашек и только осложнял запутанные дела.

Поэтому Наталия Николаевна появилась в этой семье удивительным самородком.

Пушкина пленила ее необычайная красота и не менее, вероятно, и прелестная манера держать себя, которую он так ценил. Для него была она той волшебницей-Музой, которую призывал он. И вот во всей красе спустилась она на землю, и он, как сам выразился, ?богомольно преклонился перед нею?.

Большего Наталия Николаевна дать не могла. Быть в настоящем смысле подругой жизни такого человека, как Пушкин, превышало ее силы. Вряд ли в состоянии была она оценить и восхищаться произведениями его. Образование ее очень хромало. Любила она его, как любила бы всякого другого мужа, выбранного матерью, и мне кажется, что не раз пожалела, что Пушкин писатель, а не блестящий гусар.

Натали очень любила выезжать и много тратила на свои туалеты. Пушкину приходилось тяжело. Может быть, это и к лучшему: пожалуй, иначе семейная жизнь в довольстве загубила бы его талант. Теперь же ему необходимо было работать, чтобы добыть денег.

Многие обвиняют бедную Наталию Николаевну в неверности мужу, из-за которой он, будто бы, и погиб. Зная Натали, готова поручиться, что кроме легкого кокетства ничего не было.

Многие обвиняют ее и за то, что, по кончине Александра Сергеевича, она скоро утешилась и вышла замуж за другого. Но нельзя больше требовать, чем что кому дано. Насколько Наталия Николаевна была прекрасна по внешности, настолько же неглубока. Пушкин был для нее ?обыкновенный муж?. Она искренно горевала и плакала сколько полагается, затем утешилась и с чистой совестью вышла за другого.

Пушкин, как видно из писем его, был глубоко счастлив и до последней минуты влюблен в свою жену.

Кто знает? Может быть, другая женщина, хотя бы и с более глубокими чувствами, не сумела бы дать ему полного счастья... Наталии Николаевне это удалось.

Будем благодарны ей и за это.

А. Сомов

В конце своей записи А. С. Сомов поставил дату: ?8 апреля 1883 года?.

Последней, самой важной и самой загадочной частью записок Еропкиной были ее воспоминания об А. С. Пушкине.

__________

¹ Одесский историк, пушкинист. Потомок адмирала де Рибаса ? Дерибаса, одного из основателей Одессы (в честь которого ? Дерибасовская yлица).

² В записи М. А. Цявловского, сделанной по памяти, как выяснится позже, было несколько неточностей. В частности, А. С. Сомов был знаком не с Антоном Фонтоном, а с его сыном Николаем Антоновичем.

³ От слова ?ермолафия?, то есть чепуховина.

⁴ Министры и важные сановники в период царствования Александра II и Александра III.

часть 2