Люди "ЗС" /

Но кто знает, не рождались ли бессмертные творения в следующей комнате, целиком посвященной теперь самому, наверно, ?болдинскому? из болдинских произведений ? ?Истории села Горюхина?? Уголок помещичьей гостиной. На стене портрет неизвестного в костюме осьмнадцатого столетия, пудреном парике Исполненное самодовольства лицо неограниченного владельца земли и душ, ? не таков ли был собою ?почтенный? родитель Ивана Петровича Белкина, некогда служивший адъютантом у генерала Племянникова? На простом крестьянском столе ?ревижские сказки? села Болдина, список недоимок, ?оброчные книги?, тетрадь ?приходу и расходу?, ?книга для записи расходу мирских денег?, на старинном бюро календари-месяцесловы ? материалы для горюхинской летописи.

А может быть, создатели музея угадали, и Пушкин той осенью, в самом деле, обосновался там, где устроен теперь ?кабинет?: легкий письменный стол красного дерева, на нем высокий подсвечник с оплывшей свечою, чернильный прибор, открытая книга ? сочинения четырех английских поэтов. Рукописи разложены, перо небрежно брошено поверх, ящик стола приоткрыт, кресло слегка отодвинуто в сторону Хозяин отлучился ненадолго, сейчас вернется?

Ах, приметы, приметы! Пушкин до них большой охотник:

Мечтанью вечному в тиши
Так предаемся мы, поэты;
Так суеверные приметы
Согласны с чувствами души?

Говорят, при выезде из деревни случилось с Пушкиным непредвиденное происшествие Когда тройка вбежала на мост, перекинутый через речку, ? ветхий мост не выдержал тяжести и провалился. Пришлось Пушкину вернуться домой, ждать, пока вытащат экипаж, перепрягут лошадей, выезжать снова. Известное дело, пути не будет...

Пути нет. Лукояновский предводитель неприступен, карантинный ? смотритель строг, на жалобу из Нижнего когда-то ответят? ?В Болдине, все еще в Болдине?, ? начнет Пушкин письмо к невесте 18 ноября. Должно быть, накануне, проездив четыреста с лишним верст, возвратился он в родовую ?берлогу?.

В тот же день, 17 ноября, из Петербурга, ?в город Арзамас по Симбирскому тракту в село Абрамове для доставления в сельцо Болдино? Александру Сергеевичу Пушкину отправилось письмо от друга Дельвига.

На листке с письмом карандашная помета: W ? предполагают. рукою Пушкина. Но кто бы ни сделал помету, письмо н самом деле важное.

Дельвиг ? Пушкину:

?С получением сего письма, радость-душа моя, садись за бумагу и напиши мне все пьесы, для Северных Цветов тобою приготовленные. Нынче они мне помогут более, чем когда-нибудь Литературная Газета выгоды не принесла и притом запрошена за то, что в ней напечатаны были новые стихи Делавиня. Люди, истинно привязанные к своему государю я чистые совести?, ничего не ищут и никому не кланяются, думая, что чувства верноподданнические их и совесть защитят их во всяком случае. Не правда, подлецы в это время хлопочут из корыстолюбия марать честных и выезжают на своих мерзостях. Булгарин верным подданным является, ему выпрашивают награды за пасквили, достойные примерного наказания, а я слыву карбонарием, я русский, воспитанный государем, отец семейства и ожидающий от царя помощи матери моей и сестрам и братьям.

Целую тебя, душа моя, и жду от тебя утешения, то есть не уверений в участии, я знаю, что ты меня любишь, но стихов, стихов, стихов! Мне надо их! Слышишь ли, Болдинский помещик!

Прощай.
Твой Дельвиг?.

Прощай...

Пушкин и Дельвиг не встретятся больше. Через два месяца, 14 января 1831 года, Дельвига не станет. (?Публика в ранней кончине Дельвига обвиняет Бенкендорфа?, ? отметит в дневнике современник.)

10 августа они виделись в последний раз. Пушкин уезжал из Петербурга в Москву. Дельвиг захотел проводить его до Царского Села. Они отправились пешком. По дороге зашли в низенький трактир позавтракать. Дельвиг рассказывал содержание повести, которую намеревается написать. В Царском Селе, где некогда на приемных испытаниях в Лицее встретились впервые, теперь расстались они навсегда.

С середины ноября издание ?Литературной газеты? приостановлено. Через месяц старания влиятельных знакомых приведут к ее возобновлению, но Дельвиг от редактирования газеты отстранен навсегда. Помощник Дельвига литератор Сомов еще полгода будет выпускать ее, чувствуя неотступный, бдительный взгляд Третьего отделения. Пушкинские полемические статьи, написанные в Болдине, не пригодятся. Тираж газеты упадет до ста экземпляров, и она прекратит свое существование.

Дельвиг, похоже, рассчитывает, что письмо будет прочитано ?третьими лицами?: слова его о том, что правительство поощряет не честь и совесть, а подлость, корыстолюбие и мерзости, написаны не только для Пушкина.

?Грустно, тоска, ? напишет Пушкин Плетневу, получив весть о кончине Дельвига... ? Вот первая смерть, мною оплаканная... Никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду ? около него собиралась наша бедная кучка Без него мы точно осиротели...?

Перед смертью Дельвиг будет трудиться над статьей о только что вышедшем ?Борисе Годунове?, который ?бесспорно должен стать выше прочих произведений А. С. Пушкина?.

А ?Северный Меркурий? того же 17 ноября совершает очередную вылазку против Пушкина. На сей раз Пушкин не угодил ретивой газетенке... своей внешностью: ?Один известный поэт был не весьма пригож собою... Он имел большие серые глаза: рот, занимавший все пространство от одного уха до другого; толстые отвислые губы; длинный нос, загнутый книзу: и рыжеватые бакенбарды... Голос его вовсе не был звучен и трогателен, а ближе походил на скрип немазанных колес...? и т. п. Пошлости, мерзости, пасквили, по справедливому слову Дельвига, достойные примерного наказания, однако свыше поощряемые и награждаемые (зато в первые дни и недели после смерти Пушкина каждое слово сочувствия к убитому поэту будет преследоваться, запрещаться, вымарываться, вызывать высочайшее и жандармское неудовольствие).

А на другом конце империи, в Тифлисе, все в тот же день, 17 ноября, городская полиция официальным постановлением прекращает двухлетние розыски Пушкина, которые велись с тем, чтобы объявить ему указ сената по делу о распространении стихотворения ?Андрей Шенье?: поелику ?упомянутого чиновника Пушкина? на жительстве в Грузии не оказалось и ?куда выехал неизвестно?, розыски приказано считать поконченными.

В стихах на лицейскую годовщину 1831 года Пушкин печально помянет друга:

И мнится, очередь за мной,
Зовет меня мой Дельвиг милый,
Товарищ юности живой,
Товарищ юности унылой,
Товарищ песен молодых,
Пиров и чистых помышлений...

Стихотворение откроют трагические строфы:

Чем чаще празднует лицей
Свою святую годовщину,
Тем робче старый круг друзей
В семью стесняется едину,
Тем реже он; тем праздник наш
В своем веселии мрачнее:
Тем глуше звон заздравных чаш,
И наши песни тем грустнее...
Так дуновенья бурь земных
И нас нечаянно касались,
И мы средь пиршеств молодых
Душою часто омрачались;
Мы возмужали; рок судил
И нам житейски испытанья.
И смерти дух средь нас ходил
И назначал свои эакланья.
Пир во время чумы...

И снова лошади запряжены, и снова поставлен в коляску дорожный сундучок, а в нем несколько больших тетрадей и стопы бумаги, которые за месяцы болдинского заточения словно бы потяжелели. Свидетельство на проезд в кармане. Чего ждать? Пушкин выбегает на крыльцо. Ветер, по-зимнему холодный, морщит темную поверхность пруда, у которого, под ивою, Бурмин открыл свои чувства Марье Гавриловне. На отлогом холме темнеет недальняя роща, уже отряхнувшая последние листы с нагих своих ветвей, ? там, на дне оврага, пробивается из земли чистый холодный родник; Пушкин часто ездил в рощу верхом.

Он забирается в кибитку. ?Пошел!? Возница тряхнул поводьями, звякнули бубенцы, и кибитка, ускоряя ход, катит вниз с косогора; мост, наскоро перестеленный, выдерживает на этот раз, бегут навстречу убогие темные избы, низкие заборы, над которыми тянутся к небу черные ветви дерев. Только яркая гроздь рябины сверкнет иногда. Но вот и большая дорога. Лошади бегут резво. Оцепление кое-где вовсе снято, там, где еще осталось, карантинные смотрители, заглянув в свидетельство, поднимают шлагбаум перед отставным чиновником 10 класса Александром Сергеевым Пушкиным, спешащим в Москву по собственной надобности. В Москве ждет Пушкина неласковая невеста, и ?теща озлобленная? (?насилу с нею сладил?), и полицмейстер Миллер, который, едва Пушкин появится в городе и остановится ?Тверской части I квартала в гостинице ?Англия?, тотчас учредит за ним ?надлежащий надзор?. В Москве ждет Пушкина пакет от Елизаветы Михайловны Хитрово, а в пакете ? подробные известия о польском восстании. французские газеты и новая трагедия Дюма: ?Все это было новостью для меня, несчастного зачумленного нижегородца. Какой год! Какие события!.. ? напишет Пушкин Елизавете Михайловне и закончит: ?...Россия нуждается в покое. Я только что проехал по ней... Народ подавлен и раздражен. 1830 год ? печальный год для нас. Будем надеяться ? всегда хорошо питать надежду...?

Но впереди у Пушкина еще один, самый обидный, карантин: в деревне Платаве Богородского уезда Московской губернии. ?Я в 75 верстах от вас, и бог знает, увижу ли я вас через 75 дней?, ? напишет он в отчаянии Наталье Николаевне, сидя в грязной избе на хлебе и воде. И снова надо объясняться, оправдываться, рассказывать про неприятности...

Он прорвется в Москву 5 декабря, накануне того дня, когда в ознаменование тезоименитства государя-императора высочайшим повелением приказано будет наружное оцепление вокруг Москвы снять.

А пока лошади резво несут его прочь от Болдина, и он не знает, вернется ли еще когда-нибудь в бедную свою вотчину. Но воспоминания о вдохновенном труде никогда не оставят его, будут манить, тревожить.

Он вернется. Три года спустя, изъездив тысячи верст дорогами Пугачева, он напишет жене: ?И сплю и вижу приехать в Болдино и там запереться?. Он приедет ? и почувствует радостно:

И пробуждается поэзия во мне:

Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет, и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться, наконец, свободным проявленьем...

Три года спустя он завершит здесь ?Историю Пугачева?, напишет ?Анджело?, ?Медного всадника?, ?Пиковую даму?. ?Сказку о мертвой царевне и семи богатырях? и ?Сказку о рыбаке и рыбке? ? вторая болдинская осень!

Из далеких оренбургских степей привезет Пушкин молоденькую лиственницу и посадит перед домом. Теперь лиственнице полтораста лет, выросла могучая, красивая ? родная сестра Михайловским соснам...

И еще год спустя, осенью 1834 года, в последний раз приедет он в Болдино. Деревня, несмотря на сентябрь, встретит его первым снегом ? двор перед окошком белешенек. Он будет ждать вдохновенья, но оно не расщедрится ? заботы, хлопоты, тревоги. Опять трудный год. Да много ли выпало на долю Пушкина легких годов!.. В последнюю болдинскую осень напишет он одну лишь сердитую ?Сказку о золотом петушке?...

Но пока лошади бегут резво, и последний проклятый карантин позади, и тяжелый дорожный сундучок, набитый рукописями, тешит взор, и будущее манит надеждами, ? Москва!..