"ЗС" ? 1,2,3 1974 В собраниях сочинений Пушкина для удобства читателей все расположено по жанрам: стихи - в одном томе, поэмы - в другом, отдельно - проза, критические статьи, письма... Но на самом деле все это создавалось совсем не в строгом академическом порядке. Закончив стихотворение, поэт мог написать прозаический отрывок, затем не- сколько строф из поэмы, письмо... Впрочем, если бы вышло многотомное собрание, полностью размещенное по хронологии, читателям, вероятна, пришлось бы нелегко; иное дело - представленный таким образом какой-то небольшой период жизни и творчества великого мастера. В этом смысле самым привлекательным "отрывком" поэтической биографии Пушкина является первая Болдинская осень, тринадцать недель невиданного в мировой литературе великого порыва творческого вдохновения. За этот краткий срок были созданы три главы "Евгения Онегина" и все "Повести Белкина", "Домик в Коломне" и все "Маленькие трагедии", "История села Горюхина" и около тридцати стихотворений - да каких! 31 августа 1830 года Пушкин выезжает из Москвы в деревню Болдино, Нижегородской губернии. Прежде он в тех краях не бывал - и только изредка вспоминал в письмах про "Болдинскую вотчину", "где водятся курицы, петухи и медведи". Теперь отец, Сергей Львович, выделил сыну-жениху часть старинных земель, с 1619 года принадлежавших дворянскому роду Пушкиных, и Александру Сергеевичу следовало вступить во владение собственным имением. Ехать вроде бы необходимо: позади - помолвка, впереди - свадьба с Натальей Николаевной, а у Пушкиных и Гончаровых - одни долги. Не выгоднее ли быть болдинским помещиком, чем российским поэтом? Но, возможно, ехать и незачем: Наталья Ивановна Гончарова, мать невесты, грубая и жадная, не дает покоя будущему родственнику различными претензиями. Прощаясь с близким другом. Верой Федоровной Вяземской, Пушкин сообщает: "Я уезжаю, рассорившись с г-жой Гончаровой. На следующий день после бала она устроила мне самую нелепую сцену, какую только можно себе представить... Не знаю еще, расстроилась ли моя женитьба, но повод для этого налицо, и я оставил дверь открытой настежь... Ах что за проклятая штука счастье! Прощайте, милая княгиня. Напишите мне словечко в Лукиянов, в село Болдино". С невестой же вот какое прощание: "Я уезжаю в Нижний, не зная, что меня ждет в будущем. Если Ваша матушка решила расстроить нашу помолвку, а Вы решили повиноваться ей, я подпишусь под всеми предлогами, какие ей угодно будет выставить, даже если они будут такими основательными, как сцена, устроенная ею мне вчера, и как оскорбления, которыми ей угодно меня осыпать. Быть может, она права, а неправ был я, на мгновение поверив, что счастье создано для меня. Во всяком случае. Вы совершенно свободны; что же касается меня, то заверяю Вас честным словом, что буду принадлежать только Вам, или никогда не женюсь". "Тоска, тоска, он в Нижний хочет" - это о путешествующем Онегине. И о тоскующем Пушкине. К тому же перед самым его отъездом скончался дядюшка Василий Львович, и хоть племянник частенько подтрунивал над "другим Пушкиным", который даже перед кончиной не прекращал литературных споров (последние слова его были: "Как скучны статьи Катенина!"), но старика любил и жалел; вдобавок - "хлопоты по сему печальному случаю расстроили опять мои обстоятельства. Не успел я выйти из долга, как опять принужден был задолжать". Пушкин едет в Болдино, хотя кругом говорят о холере. "По всему было видно, что она не минует и Нижегородской... Я поехал с равнодушием, коему был обязан пребыванию моему между азиатцами". Прочь от "московских орангутангов", от матушек, устраивающих сцены, от "мертвящего упоенья", "омута" светской жизни, от скучных и лживых хвалителей, хулителей... Пушкин едет в Болдино сначала по старинному Владимирскому тракту, печальной "дороге без возврата", по которой вели осужденных на сибирскую каторгу; однако за Богородском и Владимиром сворачивает на Судогду, Муром, Севаслейку, Арзамас. "На дороге встретил я Макарьевскую ярманку, прогнанную холерой. Бедная яр-манка! Она бежала, как пойманная воровка, разбросав половину своих товаров, не успев пересчитать свои барыши!" Ехать четверо суток, 500 верст, не так уж много для российских пространств. Всего несколько недель прошло, как восставший Париж сверг опостылевшую династию Бурбонов. Королевская семья бежала, но три бывших министра, в их числе глава кабинета Жозеф де Полиньяк, сидят в Венсенском тюремном замке - и толпы народа требуют их выдачи. В конце августа Москва узнала о начале революции в Бельгии, 24-го и 27-го (по старому стилю) восстали Брауншвейг и Дрезден. Генерал-адъютант Орлов и фельдмаршал Дибич, по приказу Николая I, отправляются в Вену и Берлин для принятия мер против мятежников, а между тем всего несколько недель осталось до восстания в Варшаве... Впрочем, земной шар велик. Телеграф еще не существует, и поэтому только через несколько недель в России узнают, например, что "на краю света", в Южной Америке, 24 августа окончательно распалась большая федерация молодых государств, созданная Симоном Боливаром. Лондонские газеты спорят о том, сколько десятилетий пройдет, прежде чем будут найдены истоки Нила и открыт северо-западный проход из Атлантического океана в Тихий. Но известия обо всем этом не доходят к оврагам, равнинам, "верстам полосатым", убогим станциям, московским, владимирским, нижегородским... "1830-й год - печальный год для нас!". Пушкин едет в Болдино из Москвы "в горестной разлуке, в блуждающей судьбе". А другу и издателю своих сочинений Петру Александровичу Плетневу напишет прямо перед дорогой: "Сейчас еду в Нижний, т. е. в Лукиянов, в село Болдино - пиши мне туда, коли вздумаешь Милый мой, расскажу тебе все, что у меня на душе: грустно, тоска. Жизнь жениха тридцатилетнего хуже 30 лет жизни игрока. Если я и не несчастлив, по крайней мере не счастлив. Осень подходит. Это любимое мое время. Здоровье мое обыкновенно крепнет - пора моих литературных трудов настает, а я должен хлопотать о приданом, да о свадьбе, которую сыграем бог весть когда. Все это не очень утешно. Еду в деревню, бог весть, буду ли там иметь время заниматься и душевное спокойствие, без которого ничего не произведешь, кроме эпиграмм на Каченовского. Так-то, душа моя. От добра добра не ищут. Черт догадал меня бредить о счастии, как будто я для него создан Должно было мне довольствоваться независимостью, которой обязан я был богу и тебе Грустно, душа моя, обнимаю тебя и целую наших". "Бог весть, буду ли иметь время?", - но в коляску, конечно, поставлен дорожный сундучок, а в нем - несколько старых, больших, изрядно исписанных тетрадей и сотни листов бумаги, чистых или с черновиками, планами, рисунками. Тут же и книги, на целый месяц: только что вышедший второй том "Истории русского народа" Николая Полевого, да первый русский перевод "Илиады", недавно законченный Николаем Гнедичем, да сочинения английского поэта Барри Корнуола, да номера булгаринских газет и журналов, на выпады которых еще не отвечено, и, конечно, многое другое, чего нам, за давностью, не разглядеть... Пушкин едет в бедное село Болдино Лукояновского уезда Нижегородской губернии, едет навстречу холере, надеясь управиться за месяц, и не подозревает, что не выедет из этих мест до самой зимы. 3-7 СЕНТЯБРЯ 3 сентября 1830 года Пушкин впервые увидел Болдино: одноэтажный деревенский дедовский дом за мелким частоколом, рядом вотчинная контора, церковь и длинная деревня с избами, крытыми соломой и тесом. Неподалеку - маленький пруд, небольшие рощицы и кругом - за далью даль - широкая черноземная степь. На Псковщине, в Михайловском, были "нивы светлые", "темные леса", "липовые своды", ласковые речки и озера. Здесь, в Болдине, дикое приволье, еще глуше, еще тише, "степь да степь, соседей ни души; езди верхом сколько душе угодно, пиши дома сколько вздумается, никто не помешает". Правда, в первые дни ему пришлось все же вникать в скучные деловые бумаги. Оказалось, что для вступления во владение соседней деревней Кистеневкой с двумястами крепостных нужно произвести раздел большого болдинского имения с остальными владельцами - родственниками Пушкина. Тут в барском доме появился вотчинный писарь Петр Киреев и занялся тем сочинительством, в котором он был сильнее даже самого Александра Сергеевича. Сочинение отсылалось в Сергачский уездный суд, но, как водится, адресовалось на "высочайшее имя". Вначале по всем правилам Киреев начертал: "Всепресветлейший, державнейший великий государь император Николай Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший, просит дворянин коллежский секретарь Александр Сергеев сын Пушкин, а о чем тому следуют пункты". Пункт же был всего один - ввести нового помещика во владение двумя сотнями душ мужеска пола "с женами их и рожденными от них после 7-й ревизии обоего пола детьми, и со всеми их семействами, с пашенною и непашенною землею, с лесы, с сенными покосы, с крестьянским строением и заведениями, с хлебом наличным и в земле посеянным, со скотом, птицы и проч."! В конце документа сообщалось, что "Прошение в черне сочинил и набело переписал крепостной его (Пушкина) человек Петр Александров сын Киреев". А под этим несколько строк рукою Пушкина: "Прошение сие велю подать, по оному хождение иметь и поденную запись получить, человеку моему Петру Кирееву". Пока Петр Киреев пишет, ездит, хлопочет, а доходов от этих бедных, перезаложенных земель все равно не предвидится, коллежский секретарь Александр Сергеевич Пушкин может не спеша расположиться в старом доме и предаваться воспоминаниям? 7 СЕНТЯБРЯ Прошлой зимой, может быть, в дороге, Пушкин начал складывать стихи, но, видно, не было случая или настроения закончить - и вот пришли случай и настроение... Раскрылась черновая тетрадь - рядом положены отдельные листки для беловика Заглавия до сих пор не было. Его - сразу набело: "Бесы". Чуть ниже - подзаголовок (или другое название): "Шалость". Потом "Шалость" исчезает. Хотя о бесах принято толковать с улыбкой, но стихи серьезны, и даже Пушкину не убедить читателей, что это - "шалость"... В ритме строк будто слышится быстрый бег тройки - "мчат-ся ту-чи, вьют-ся ту-чи", - а в черновике еще быстрее: "Мчатся, вьются тучи, тучи?" В Ленинграде, на Васильевском острове, в старинном здании помещается Институт русской литературы Академии наук, или Пушкинский Дом Здесь, в отделе рукописей, в специальном помещении при строгом режиме влажности, температуры хранятся ныне подлинные тетради и листки, исписанные рукою поэта Они редко выходят на свет: не к чему их часто брать в руки, когда со всех страниц сделаны добротные фотокопии... Но иногда необходимо все же взглянуть на подлинник - пусть любая строка из него напечатана и перепечатана сотни раз... Два листка: "Бесы", некоторые другие записи, рисунок пером - луна в тучах: воспоминание о какой-то "невидимке-луне" и зимней дороге, или - та луна, что стоит в эти сентябрьские ночи над болдинской степью? Затем - мелочь: строки разными чернилами Значит, стихотворение закончено не в один прием. Или первые болдинские чернила не пришлись поэту по душе? Но на одном из листков - кружок, "вмятина", судя по виду и размерам - от влажного дна стакана (может, быть, внезапная подробность из пушкинского житья-бытья?). Работа его шла быстро и нелегко... Напишет: Страшно сердцу поневоле..., зачеркнет: не тот ритм. Да и так ясно, что "сердцу". Напишет по-" другому: Что-то страшно поневоле... а затем - еще проще, точнее: Страшно, страшно поневоле... Кому же страшно? Кто едет? Сначала был некий путник: "Путник едет в темном поле...", потом иначе: "Тройка едет в чистом поле". Но это далеко: кто-то едет, рассказывает - нет! Он сам, от себя, в первом лице: "Еду, еду в чистом поле..." Фантазия рождает образ за образом: Вон - он брежжит искрой алой, Но не должно быть так много даже столь впечатляющих картин. Останутся только две: "небывалая верста" да "искра". Вдруг появляется страшный волк - и пять раз пытается остаться в стихотворении: Волк поднялся - резво скачет... Затем по-другому: Волк уже далеко скачет... Но сохранится только: Пушкин очень любил в конце своих сочинений или даже отдельных глав, строф указывать место и дату - день, иногда и час. В конце рукописи первого стихотворения - 7 сентября. Но оба листка помечены и чужою рукой. Красными чернилами: "-93". Рука жандарма. Через шесть с лишним лет, через 77 месяцев, на каждом листке, находившемся в кабинете погибшего поэта, оставит свой след "посмертный обыск". Бесы Мчатся тучи, вьются тучи; 7 сентября... На дворе чистая, светлая осень (только через полтора месяца Пушкин пожалуется, что начались дожди) - а на двух листках "мчатся бесы", говорится о "снеге летучем". Отчего? Может быть, зима и тревога - в душе, воспоминаниях? Еще московское бремя не снято дорогой, деревней? Конечно, все это есть, но все ли это? Нелегко судить о том сложнейшем вихре мыслей и настроений, которые сопутствуют пушкинской строчке, стиху. Зачем, например, мелькнула у заглавия "Шалость"? Или вдруг появляются и исчезают в черновике странные образы: Что за звуки? Аль бесенок "Сестру свою Аленушку" - начал и зачеркнул поэт. Вот из какой сказки козленок; а бесенок - не из сказки ли о Балде, которая появится через несколько дней?.. Впрочем, Пушкин вычеркнул весь этот отрывок - наверное, он был уместен, если бы оставалась "Шалость". Но остались "Бесы", "надрывающие сердце..." На другой день после "Бесов" на том же листке - вместо заглавия только дата: 8 сентября. Ниже видим строку: Мой день уныл. Конечно, речь идет не про этот день, 8 сентября, а про всякий день, но в их числе и про этот... Затем Пушкин вносит поправку: Мой путь уныл... "Путь" - сильнее, печальнее, чем "день". Так же "сгущаются" и другие строки: Безумное протекших лет веселье Но слова пока что слабее мысли: не совсем ясно, приходит, вспыхивает ли и теперь то "безумное веселье", что было в протекшие годы? Да и "тяжкое похмелье" (замененное после на "томное", а затем - "смутное") казалось здесь Пушкину недостаточно горестным, черным, - как он хотел сказать. И он сказал: Безумных лет угасшее веселье Если в начале стихотворения Пушкин кладет краски: "угасшие", "смутные", "унылые", то после, наоборот - усиливает свет, надежду. Отсюда сильнее контраст, взрыв посредине: "Но не хочу..." Было вначале: "Но не хочу еще я умирать". Глядя на эту загадочную строку, мы как бы нечаянно подслушиваем пушкинскую тайну: еще не хочет, но надолго ли это еще... - и сам себя одолевает: "Не хочу, о други, умирать", то есть навсегда не хочу... И еще было: "Я жить хочу, чтоб мыслить и мечтать". Это хорошо - мечтать и мыслить, но мысль и мечта - один из верных путей к страданию: Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать. В последних двух строках стихотворения. Пушкин немного охлаждает свой собственный оптимистический порыв. Было сначала: И может быть - на мой закат печальный... Но откуда уверенность, что так непременно будет? Ведь "путь уныл". И тогда появляется "может быть": И может быть - на мой закат печальный... Одно из лучших пушкинских стихотворений написано, конечно, на все времена, но, между прочим, мы угадываем в нем и полускрытый болдинский дневник. 7 и 8 сентября, тревожное соседство "Бесов" и "безумных лет". И постепенное облегчение. Здесь, в Болдине, здесь чудеса... здесь молниеносно сбываются поэтические мечты: только что написано: "Мне будут наслажденья", и вот они уже есть; "Порой... гармонией упьюсь" - и тут же пришла пора "гармонии", "Над вымыслом слезами обольюсь" - и чудный "вымысел" тут как тут? Кажется, в тот же день, 8 сентября, Пушкин открыл особую тетрадь - без переплета, просто несколько десятков сшитых и несшитых листов в общей обертке. Открыл - и без всякого заглавия и эпиграфа принялся писать: "Последние пожитки Самсона Прохорова были взвалены на дрожки без рессор и бедняжка в четвертый раз потянулась с Басманной, где находилась лавка гробовщика, на Никитскую". Затем Пушкин переименовал Самсона Прохорова в Адриана и "добавил лошадей" Вышло: "Пара кляч в четвертый раз потащилась..." Пушкин снова поправил: "Тощая пара в четвертый раз потащилась" "Дрожки без рессор" также были заменены: "Последние пожитки гробовщика Адриана Прохорова были взвалены на похоронные дроги". Почти каждая фраза повести "Гробовщик" исправлялась, улучшалась таким же образом... Конечно, Пушкин уже не раз брался за прозу: "Арап Петра Великого", "Роман в письмах", но эти сочинения так и остались незаконченными. Известно также, что еще в Одессе он изложил прозой две молдавские легенды, но эти первые прозаические произведения поэта таинственно исчезли, и мы знаем только их названия: "Дука", "Дафна и Дабижа". Выходит, "Гробовщик" - первое законченное произведение в прозе (критические заметки и статьи - не в счет) И это только начало. Пушкин давно говорит и пишет о том, какой, по его мнению, должна быть проза- сжатой, точной. К тому же - Лета к суровой прозе клонят... Пушкин работает споро, легко и вскоре пишет на обороте 34-го листа своей тетради последнюю фразу "Гробовщика": "Ну, коли так, давай скорее чаю, да позови дочерей..." Под этим: "9 сентября, Болдино. 1830". Чуть ниже отмечено одновременно случившееся событие, что Пушкин делал не часто и в случаях для него важных, записано - "Письмо от Nat.", то есть пришло долгожданное письмо из Москвы от невесты и вместе с ним - письмо от дедушки Натальи Николаевны, Афанасия Николаевича. Оба послания не сохранились - как и почти все письма Натальи Николаевны к жениху и мужу. Уже больше столетия эта загадка занимает исследователей и читателей. Как важно было бы отыскать десятки писем Натальи Николаевны Гончаровой-Пушкиной! Без них непонятны многие места сохранившихся, к счастью, писем поэта к ней. Несколько энтузиастов до сих пор ведут розыски этих неведомо когда и куда девавшихся листков, мы же угадываем их содержание только по известным ответам... Таким образом, узнаем, что Пушкину письмо невесты показалось "премиленьким", потому что она звала в Москву и обещала выйти за него замуж без всяких условий. Письмо же дедушки, напротив, "может вывести из терпения", ибо этот бывший миллионер, промотавший огромное состояние, пристает к жениху внучки с разными просьбами, явно преувеличивая его придворные связи и обманывая какими-то собственными проектами, которые будто бы могут обеспечить любимую внучку. Получив письма, Пушкин тут же сел отвечать невесте по-французски, дедушке - по-русски, да и написал еще третье письмо - Петру Плетневу: почта уходила из Болдина в "большой мир" редко, и, надо думать, Пушкин торопился, чтобы отдать свои листки тому же почтарю, который привез вести от Гончаровых. На первом штемпель: "Арзамазъ 11 сентября". Значит - через день письма вышли на большой тракт и еще через несколько дней достигли столиц. Какие разные эти три письма, написанные едва ли не за один присест! Письмо влюбленное, письмо холодно-родственное и письмо дружеское... Невесте - "счастлив, только будучи с Вами"; другу - "как весело удрать от невесты да и засесть стихи писать", и нет тут никакого противоречия - правда и в первом, и во втором случае: радость любви и творчества. Холера перед Гончаровой деликатно аттестуется "очень миленькой особой". Но с Плетневым - мужской разговор: "Колера морбус. Знаешь ли, что это за зверь?.. Того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь". В этих трех посланиях, кажется, обозначена уже и вся будущая жизнь поэта. Упоминаются. "Стихи, проза, всячина" - это будет и сейчас, и позже. "Деньги вещь важная", - это о тех денежных трудностях, громадных долгах, которые не отпустят Пушкина до гроба, как не отпустит Булгарин, как не оставит цензор (упомянутый в письме Щеглов или кто-нибудь другой). Наконец, поклоны сестрам невесты Катерине и Александрине для нас звучат, как печальное предвестие: через 6 лет Катерина Гончарова станет женой Дантеса, и вскоре состоится последняя дуэль. Однако до этого еще далеко, а пока что еще не прошла и первая болдинская неделя - и мы замечаем, насколько Пушкину легче, веселее; мелькают радостные слова: вместо "премеланхоличного" - "премиленькое", "мрачные мысли порассеялись, отдыхаю... успокоило..." И просыпается поэзия во мне... Больше двадцати дней он не будет посылать писем (или мы не знаем?) и будет писать, "как давно уже не писал". 13 СЕНТЯБРЯ ...Дата 13 сентября завершает черновик "Балды" - и тем же днем помечено совсем другое сочинение. Его название появляется в той тетради, - на том же, 34-м листе, где был закончен "Гробовщик", поставлена дата и отмечено прибытие письма от Натали. Интересная эта страница, где помещаются последние строки "Гробовщика". Согнутый в три погибели, нарисованный быстрым пером человек в шляпе и с палкой, - может быть, это первый клиент гробовщика, гвардии сержант Курилкин? Или герой новой повести, первые строки которой - на том же листе? Затем Пушкин повернул тетрадь на 90? (как частенько делал) и принялся писать "поперек". "Гробовщик" - написал и зачеркнул. И немного ниже, - вероятно, эпиграф ко всему циклу: "А вот то будет, что и нас не будет" - пословица Святогорского игумена". Здесь воспоминание из Михайловских лет, когда игумен Иона надзирал за опальным Пушкиным, уничтожая его наливки и угощая присловьями да приговорками... "Самоубийца", - может быть, "Выстрел"?.. "Станционный смотритель" назван впервые - и все на том же обороте 34-го листа находим: "Рассуждение о смотрителях. Вообще люди несчастные и добрые. Приятель мой смотритель вдовый. Дочь. Тракт сей уничтожен. Недавно я поехал по нем. Дочери не нашел. История дочери. Любовь к ней писаря. Писарь за нею в Петербург. Видит ее на гуляний. Возвратясь находит отца мертвого. Могила за околицей. Еду прочь. Писарь умер. Ямщик мне рассказывает о дочери". Видно, сначала за прекрасной Дуней в Петербург должен был ехать не отец, а писарь. А может быть, именно писарь, а не офицер должен увезти Дуню от отца? Смотритель умирает, но и писарь приговорен к тому же. Затем его вовсе не допускают в повесть, и Пушкин рассказывает о троих главных героях. Впрочем, Пушкин или Белкин? Хотя уже набросан весь план цикла повестей, все еще покамест непонятно: кто рассказывает? Через год в печатном издании повестей "для любопытных изыскателей" сообщалось, к примеру, что "Гробовщик" рассказан Ивану Петровичу Белкину приказчиком Б. В., а "Смотритель" - титулярным советником А. Г. Н. Но в "Гробовщике" личность рассказчика почти не видна - только однажды, когда речь идет о "веселых и шутливых гробокопателях" у Шекспира и Вальтера Скотта, поясняется: "Из уважения к истории мы не можем следовать их примеру". Но отдаленное "мы" заменяется в "Смотрителе" решительным "я": "В течение двадцати лет изъездил я Россию по всем направлениям..." Когда же все это было? "Гробовщик" - примерно в 1818 году. История "Смотрителя" еще более определенна: "В 1819 году случилось мне проезжать через ***скую губернию", - написал Пушкин и изменил: "В 1816 году, в мае месяце, случилось мне проезжать через ***скую губернию". Через несколько строк: "Итак, в 1820 году, в мае месяце..." - и тут же Пушкин зачеркивает нечаянное "1820" и возвращается к "1816". А ведь любопытно! Именно в 1820 году, и в мае, Пушкин, по высочайшему приказу, уехал из Петербурга на юг и находился он, точно как и рассказчик, "в мелком чине", и оттого "ехал на перекладных", и жара была такая же сильная (как свидетельствовал Иван Пущин, ехавший тогда же по тому же тракту). Нет, мы не настаиваем, что Пушкин описал нечто, им самим виденное, хотя жители Выры, где находилась третья почтовая станция по пути из Петербурга, уверены, что дело было на их тракте, что фамилия смотрителя - Вырин - происходит от названия их места. И недавно именно в Выре сооружен замечательный музей Станционного смотрителя - в здании старой станции, такой, как описал Пушкин (кстати, установлено, что он в своих странствиях 13 раз проезжал этим трактом). Дело не в том, конечно, был или не был на самом деле точно такой эпизод, какой описан в повести. Была ведь бесконечная пушкинская дорога! Подсчитано, что из двадцати послелицейских лет он около восьми провел вне дома и наездил 34 тысячи верст. А медленные версты - это перекладные, прогоны, подорожные, генерал, который забирает на станции последнюю тройку, "не сказав спасибо", и тут же фельдъегерь - военный курьер, обязанный ездить "столь поспешно, сколько сие будет возможно", и дорожная любовь, "самая приятная изо всех"... Отрывок, ей посвященный, Пушкин поместил в повесть, но перед печатаньем все же вычеркнул: "Читатель ведает, что есть несколько родов любовей: любовь чувственная, платоническая, любовь из тщеславия, любовь пятнадцатилетнего сердца и проч., но изо всех любовь дорожная самая приятная. Влюбившись на одной станции, нечувствительно доезжаешь до другой, и иногда до третьей. Ничто так не сокращает дороги; воображение, ничем не развлеченное, вполне наслаждается своими мечтаниями. Любовь безгорестная, любовь беспечная! Она живо занимает нас, не утомляя нашего сердца, и угасает в первом городском трактире". Разумеется, это не Пушкин, и даже не Белкин, а титулярный советник А.Г.Н., - и разве что эпиграф "от Белкина": Коллежский регистратор, Автор любил вспоминать добром и вводить милых друзей в текст своих сочинений - в "Онегине" ведь У скучной тетки Таню встретив, Впрочем, на этот раз сочинитель смело обошелся со строчками из стихотворения Вяземского "Станция": там было - "Когда губернский регистратор..." Но "губернский" - выше по чину, чем "коллежский регистратор", самый последний, 14-й класс в табели о рангах, огражденный своим чином только от побоев, и то не всегда. Автор ставил своего героя на самый низ чиновной лестницы - жалел его, сочувствовал, не стараясь разжалобить читателя сентиментами, но ведя сжатый, точный, суровый рассказ... Несколько прекрасно написанных отрывков из повести безжалостно изъяты, уже поставлена дата, 13 сентября, но затем, перечитав рукопись, Пушкин добавил несколько очень сильных строк - о том, как изгнанный на улицу Вырин бросил наземь сунутые ему деньги, потом "подумал... и воротился. Но ассигнаций уже не было" - и хорошо одетый молодой человек заспешил прочь, а "смотритель за ним не погнался". После этого Пушкин переделал "13 сентября" на "14-е"... В конце повести богатая Дуня приезжала на могилу отца "с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моськой и двумя холопками". Пушкин потом зачеркнул "с двумя холопками", но где-то "за сценой" осталось почти невидимое счастливое существование "прекрасной барыни". В уже упоминавшейся Выре, близ Ленинграда, рассказывают другой конец этой истории: ослепший смотритель просит подаяния, богатая дочь приезжает, узнает, но не открывается к подает отцу пятачок... Размышляя над счастливыми концами почти всех "Повестей Белкина", поэт и большой знаток Пушкина Анна Андреевна Ахматова писала: "Созданные в дни горчайших размышлений и колебаний ("Повести Белкина") представляют собою удивительный психологический памятник. Автор словно подсказывает судьбе, как спасти его, поясняя, что нет безвыходных положений, и пусть будет счастье, когда его не может быть, вот как у него самого... Автор поэм со страшными и кровавыми развязками ("Цыганы", "Полтава") и якобы жизнерадостного романа ("Евгений Онегин"), где герой и героиня остаются с непоправимо растерзанными сердцами, внезапно с необычным тщанием занимается спасением героев "Повестей Белкина"... Пушкин, наверное, не хуже нас знал, как кончалась любовь барчука и крепостной девки... Знал, что Дуня, несомненно, должна была мести мостовую "с голью кабацкой" (полицейское наказанье проституток) и что героине "Метели", обвенчанной неведомо с кем, предстояло влачить одинокие дни". После написания двух повестей появление Белкина в болдинских бумагах было уже неизбежным, и примерно в те же, сентябрьские дни он настойчиво пытается "заявить о себе". Да что Белкин - тут целая компания "соучастников"! Во-первых, господин издатель, скрывшийся под знакомыми публике инициалами А. П. Он обращается к Марье Алексеевне Трафилиной, ближайшей родственнице и наследнице покойного Белкина, но "покойный вовсе не был ей знаком". Тут появляется "один почтенный муж, бывший другом Ивана Петровича (как прежде его отца)". Сей друг, имени которого нам не открывают, сообщает издателю и публике "весьма достаточное биографическое известие" о Белкине. Итак, уже три человека - да вдобавок еще знакомые нам приказчик Б. В., рассказавший Ивану Петровичу Белкину историю, случившуюся с гробовщиком; и титулярный советник А. Г. Н. ("Станционный смотритель"); затем подполковник И. Л. П. ("Выстрел"), и наконец девица К. И. Т., рассказавшая сразу "Метель" и "Барышню-крестьянку". В общем, по меньшей мере, шесть человек сообща помогли появлению на свет некоторой части рукописей покойного, в то время как другая их часть употреблена ключницей "на различные домашние потребы", например, заклейку окон флигеля... 14 СЕНТЯБРЯ К этому дню автор "Гробовщика", "Станционного смотрителя" и еще трех ненаписанных повестей впервые получил более или менее подробное жизнеописание. Звали его пока что не Иван Петрович Белкин, а Петр Иванович Д. - зато Иваном Петровичем был наречен его отец, коллежский асессор и кавалер. Только через несколько недель отец и сын поменяются именами-отчествами, старший получит военный чин секунд-майора (мелькнет, тут же исчезнув, сообщение, что он "служил во флоте и отставлен"), и притом умрет не в начале 1800-х годов, как предполагалось ранее), а в 1823, почти одновременно со своей супругой Пелагеей Гавриловной из дома Трафилиных. Тогда же формировалась и внешность Петра Д.: "Росту среднего"; волосы имел сперва темно-русые, затем - русые, и еще "прихрамывал он на левую ногу, упавши в ребячестве с голубятни, что не мешало ему любить голубиную гонку даже до своей смерти". Однако в конце концов издатель пожалел "Петра Ивановича", избавив его от хромоты. По сведениям на 14 сентября 1830 года (поступившим "от г-на И.Л."), "сын честных и благородных родителей" появился в Москве в 1801 году; позже будет уточнено (вероятно, не без лукавства) - 1 апреля 1801 года. Затем Пушкин "Примерит" 1803 год, 1788-й и окончательно остановится на 1798-м, сделав Белкина годом старше себя и переместив место его рождения из Москвы в село Горюхино (где Петру Ивановичу - Ивану Петровичу положено и умереть, сперва 16 или 17 ноября 1829 года, а потом - еще раньше, осенью 1828 года). Это все будет позже, а пока что Петр Иванович в Москве и воспитывается "во втором кадетском корпусе, где несмотря на чрезвычайную нежность здоровья и слабость памяти, оказал он значительные успехи в науках. Его прилежание, хорошее поведение, скромность и доброта заслужили ему любовь наставников и уважение товарищей. В 1818 году был он выпущен офицером в Селенгинский пехотный полк, в коем он и служил до 1822", после чего "поселился... в селе Горюхине, где провел остальные дни краткой своей жизни". Недолго быть Петру Ивановичу таким, как это было описано: вместо Селенгинского полка будет пехотный егерский, появится множество подробностей житья-бытья горюхинского помещика. Так, 14 сентября Петр Иванович Д. еще замечает, что "число кур, гусей, телят и прочей домашней живности умножилось почти вдвое, благодаря хорошему надзору, хотя, к сожалению, число мужиков значительно уменьшилось по причине повальной болезни, свирепствовавшей в нашем краю". Зловещий смысл этих строк - "хороший надзор за домашней живностью" и куда меньшая забота о крепостных душах - Пушкин затем смягчил: "число крестьян умножилось, число же дворовых птиц и скота нарочито уменьшилось", ведь только "сим сведением" добродушный Белкин будет вполне "довольствоваться": мужики все же не мрут! Ну, а то, что делаются все голоднее и что идут в одном перечне с птицей и скотом - это уж так ведется "с баснословных времен". "Некоторые подробности о Петре Ивановиче Д.", сообщенные другом покойного, издатель, хоть и записал, но решил не предавать гласности, - например, историю несчастного падения Петра Ивановича с самой смирной лошади, что не помешало ему все же приобрести "некоторые навыки в верховой езде, в сем столь же полезном, как и благородном упражнении". Письмо "почтенного мужа, бывшего другом Петру Ивановичу", завершается в "1830 году ноябре 16", и, надо думать, примерно тогда же, в ноябре, Пушкин и переписал окончательно то, что начал в сентябре. Он, кажется, никогда не сочинял в будущем времени, но заставлял своих героев действовать в настоящем или давно прошедшем. "Ненарадово" - весьма оптимистическое наименование села, где, конечно, жизнь "совершенно иная", чем в Горюхине. Вообще Горюхино-Болдино так и стремится выйти наружу в предисловии "От издателя". Мы плохо знаем подробности тогдашнего пушкинского житья-бытья в деревне и, конечно, опасаемся слишком сблизить реальное Болдино с вымышленным Горюхиным... И все-таки как не сопоставить: расстроенное хозяйство, недоимки, худые оброки Горюхина и запущенное, заложенное и перезаложенное Болдино; плут-староста и вор-управляющий из крепостных Михаиле Калашников, на которого болдинцы пишут жалобу новому барину; наконец, сам барин - он, конечно, не Белкин, но примерно с тем же рвением углубляется в дела, быстро затем "преданные распоряжению всевышнего". Не забудем и названия деревень, "заимствованные из нашего околодка": в одной из повестей Белкина показалась, но быстро была замаскирована Кистеневка, только что обретшая молодого барина Александра Сергеевича. Мы не знаем, существовала ли в имении ключница, не отличавшая двадцатипятирублевой ассигнации от пятидесятирублевой (хотя почти не сомневаемся, что существовала), но, несколько фантазируя, угадываем, кажется, пушкинскую лукавую мысль: а что будет с его многочисленными рукописями, если вдруг "чума подцепит" или что-нибудь подобное произойдет? И он уже воображает, посмеиваясь, окна флигеля, заклеенные "частию романа, которого он не кончил", и сами повести Петра Ивановича Д? употребленные "на разные домашние oпотребы..." Пушкин ехал в Болдино на месяц и за сентябрь сделал все, что хотел. БОЛДИНСКИЙ СЕНТЯБРЬ: 7-е - "Бесы". В сентябре начата статья "О критике", шла работа над предисловием к "Повестям Белкина", "Историей села Горюхина", 10-й, потаенной, главой "Евгения Онегина". Около 1 октября Пушкин собрался в Москву, но узнал, что вторая столица закрыта, убедился, что невеста с семьей покинула город, (на самом деле этого не произошло), и решил, что пока что торопиться ему ни к чему. Так начался болдинский октябрь, ранее непредвиденный. Видна немалая разница больших сентябрьских работ ("Онегин", "Повести"), заранее "расчисленных", и первых октябрьских Пушкин как бы задумывается - "Куда ж нам плыть?", за что приняться? Сначала идут "мелкие стихотворения" (термин самого поэта): 1 октября-"Царскосельская статуя". "Между делом" в эти дни написан "Домик в Коломне". Настроение в первые октябрьские дни, как видно, легкое, светлое, радостное: редкое чувство свободы, когда судьба сама распорядилась - сидеть в деревне, ничего не знать о происходящем в большом мире, писать - и даже "жалобы", размышления о смерти в эти дни совсем не такие, как месяц назад." по дороге из столицы в нижегородскую деревню. 3-4 ОКТЯБРЯ. "ДОРОЖНЫЕ ЖАЛОБЫ" На большом листе бумаги Пушкин начал писать набело: "Долго ль мне бродить по свету..." Стихотворение, начатое, задуманное раньше, на какой-нибудь из больших дорог - в Арзрум, Москву, Малинники, Болдино? Но вот строка: Не в Москве, не в Таганроге... Таганрог - город, где пять лет назад окончил дни Александр I. Вероятно, Пушкин имел в виду ироническое сопоставление: вечно странствующий поэт и вечно странствующий царь, "кочующий деспот" (было распространено двустишие, несправедливо приписывавшееся Пушкину. - Всю жизнь провел в дороге, Двусмысленная строка заменена: Не в наследственной берлоге... "Дорожные стихи", - помечает он в списке стихотворений. Потом - "Дорожные жалобы". Поэту нелегко перечислить все разнообразие способов, которыми дорога может "подцепить, окостенить, влепить" тону, кто долго гуляет по свету; опасности буквально переполняют небольшое стихотворение, и Пушкин пробует отобрать "лучшие", умалчивая уж о том, что "умереть господь сулил"... ...в овраге, или в луже, или в ухабе... "Непроворный инвалид" сначала метил шлагбаумом не в лоб, а в грудь, "у заставы... под заставой... средь заставы..." Сочиняется, но отводится "в резерв" целая строфа: Иль ночью в грязной луже, Но прежде чем Пушкин окончательно внес в стихотворение восемь видов дорожной смерти, он перебрал и немалое количество прекрасных вещей, ждущих путника в конце дороги, "на месте", "дома": То ли дело быть на месте, Потом приблизилась Москва, долгожданное московское счастье "по Никитской разъезжать", - но это было слишком уж явно, и улица, где проживают Гончаровы (в соседстве с гробовщиком Андрияном), заменяется вариантом: "по Мясницкой разъезжать". Главное же - сегодняшняя жалоба- ни к Никитской, ни к Мясницкой, ни к невесте не проедешь!.. Ах, пословица для друга, - записывает поэт, и оставляет строку незавершенной... Он закончит ее через неделю, в письме к невесте. "Предо мною теперь географическая карта; я смотрю, как бы дать крюку и приехать к вам через Кяхту или через Архангельское? Дело в том, что для друга семь верст не крюк..." ДОРОЖНЫЕ ЖАЛОБЫ Долго ль мне гулять на свете Пушкин уже почти отделал беловик стихотворения, когда вздумал поместить между последней и предпоследней строфой еще одно "очень болдинское" воспоминание: Долго ль мне роптать на время, Строфа, видно, не давалась. Долго ль мне роптать на время. Слово перед "ямщиков" еще не было придумано, когда Пушкин решил вообще отказаться от этого четверостишия ведь последние строфы уже не о "дороге", а о "возвращении"! "Дорожные жалобы" окончены. Пушкин пишет дату: "4 октября", года же не указывает Долгое время считали - 1829. Сам Пушкин в печати пометил стихи именно этим годом. И. наверное, первые черновые строки действительно появились в странствиях прошлого года. Однако, переделывая набело, Пушкин после строчки "Где-нибудь в карантине" начал: Иль как Анреп в вешней луже (потом - в "скрытой луже") Лишь несколько лет назад пушкинисты присмотрелись к Анрепу генерал, участник войны с Турцией, в припадке помешательства завел свой отряд в болото и сам захлебнулся в скрытой вешней луже. Случилось же это событие в апреле 1830 года, значит, "4 октября" под "Дорожными жалобами" не из 1829 года - из первой болдинской осени! Таким образом, частное, казалось бы, мелкое наблюдение ученых вдруг обогатило неповторимую осень еще одним замечательным стихотворением. И, действительно, какое оно болдинское, родственное "Бесам", "Станционному смотрителю", странствиям Онегина! И когда же еще можно было околеть от скуки где-нибудь в карантине? Болдинский октябрь продолжается: 12-го - "Выстрел", 16-го - начало "Моей родословной", эпиграмма "Не то беда, Андрей Флюгарин", примерно в те же дни - "Два чувства", "Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы", загадочные строки "Когда порой воспоминанье?" 16-17 ОКТЯБРЯ На больших двойных листах, которыми часто пользовался Пушкин для черновых рукописей, порою сходились разные произведения, замыслы, нетерпеливо рвущиеся наружу "знакомцы давние, плоды мечты моей". Ура!.. куда ж нам плыть?.. какие берега На одном из листов, где имеются строки "Моей родословной", уж набрасывается план повести "Метель", но значительную часть "пространства" занимают очень трудные для прочтения, многократно перечеркнутые, поправленные, часто сокращенные, неразборчивые стихотворные строки - свидетельство "адовой работы" поэта на пути к совершенству. Сочинение, очевидно, не закончено. Еще в 1916 году о нем появилась статья "Загадочное стихотворение Пушкина". 18 лет спустя вышла работа Б. В. Томашевского, где было сделано, казалось, невозможное... Ученый не только прочитал значительную часть трудного черновика, но и "угадал" смысл совершенно отрывочных слов, потому что этими словами начинались строки другого, более раннего (1828 год) стихотворения Пушкина - Кто знает край, где небо блещет... Поэт, как часто случалось, использует фрагменты одной неоконченной работы для создания новой. Вот какое стихотворение вычитал ученый на том листе: Когда порой воспоминанье Не имея даты этой работы, мы все же помним, что она расположена рядом с другими сочинениями от 16 октября; тревожный, печальный тон стихов сближает их с "Заклинанием", написанным в эти дни, - и есть сходство даже в их размере, звучании. О чем тоскует поэт? Чем вызваны печальные видения? Среди зачеркнутых, снова восстановленных, опять отброшенных слов, строк мы видим еще целый рой печальных образов. Вместо "отдаленного страдания" (3-я строка) сперва было: "и злое, мрачное мечтанье..." Потом отрывочные слова, будто выкрикнутые погибающим: "И задыхаюсь я...", "и странно душно мне", "и душно в свете мне", "и пью холодное страданье". Он ненавидит людской "слабый глас", "слабый ум", хочет бежать "в пустыню" (начато и зачеркнуто - "в чужбину"). Забывшись, он летит "не в светлый край"... Именно в описании Италии, куда мечта теперь не стремится, использованы строчки Прежнего стихотворения, написанного совсем по другому поводу, в другом настроении "- Кто знает кран...". Теперь же, в Болдине, он напряженно ищет лаконичного, наиболее точного описания "отвергнутой" Италии - "Море теплою волной" сначала - Вокруг колон дробясь Наконец: на пожелтелый мрамор плещет... Но кто знает, какой образ счел бы поэт окончательным, если бы работа завершилась... Из итальянских мастеров введен в стих только один из лучших поэтов XVI века Торквато Тассо, мелькает, но зачеркивается имя Рафаэля, в то время как в старых стихах "Кто знает край..." мы найдем: Где Рафаэль живописал, Иной, угрюмый, загадочный пейзаж мы высматриваем и в написанном и в зачеркнутом "Открытый остров" прежде был "пустынный остров", "скала иль остров", "приют пустынный птиц морских". Там - "чахлый мох едва растет", "кое-где растет кустарник тощий". Об этом пейзаже Пушкин сначала написал - "Не там привычною мечтою себе...". "Далее неразборчиво, - отмечал Б. В. Томашевский. - Но и это достаточно красноречиво. Пейзаж теряет значение художественной абстракции и приобретает что-то личное: себе". И в самом конце снова - "мой челнок", который волновая погода "бросает", "загонит", "заносит", "выносит"... Что же это за пустынный край, где, в каком море - "скала иль остров"? Несколько исследователей сошлись на том, что это - Соловецкие острова, печальный край изгнания и заточенья, куда чуть не отправился за свои смелые стихи двадцатилетний Пушкин и о чем вспоминает тридцатилетний: может быть, предчувствие новых гонений или сознание какой-то своей вины и наказание, учиненное над самим собою? А. А. Ахматова думала иначе. Ей казалось, что пейзаж нарисован с натуры, Пушкин непременно должен был его видеть, но на Белом море, в Соловках он не бывал. Ахматова узнает в унылой северной земле остров Голодай - один из окраинных островков в дельте Невы, в Петербурге... Здесь, в глубочайшей тайне, были схоронены 13 июля 1826 года тела пяти повешенных декабристов, и вот куда влечет поэта воспоминанье и "отдаленное страданье". Однако с гипотезой Ахматовой нелегко согласиться - пустынный, заброшенный в океане северный остров как-то не вяжется с окраиной столицы. Но может быть, подразумевается вовсе не Белое море и не устье Невы, а например, "Шотландия печальная" или другая северная европейская страна - и связанная с нею какая-то поэтическая тень, противопоставляемая другой европейской стране и другому, южному, поэту? 17 ОКТЯБРЯ 1830 ГОДА "Между Арзрумом и Константинополем существует соперничество, как между Казанью и Москвой. Вот начало сатирической поэмы, сочиненной янычаром Амином-оглу..." Затем читатели "Путешествия в Арзрум" знакомятся с прекрасным переводом сочинения Амин-оглу. Качество перевода тем более замечательно, что Амин-оглу никогда не существовал. Стихи же о сонном Стамбуле и нагорном Арзруме, хотя и были задуманы, даже вчерне набросаны в июле 1829 года, но завершены за тысячи верст от харемов, фонтанов, янычар: в Болдине. 17 октября 1830 года, в день тревожных, порою печальных, нервных, иногда страшных воспоминаний. Только что молния гнева - в Булгарина, воспоминание, как "упрямства дух нам всем подгадил". В тот же день произносится трагическое таинственное "Заклинание". Но важнейшей "дневниковой записью" 17 октября остается "Восточное стихотворение", монолог "арзрумца", осуждающего "вино, разврат, огонь и шум" столицы и рисующего жуткие подробности расправы султана с бунтовщиками. СТАМБУЛ ГЯУРЫ НЫНЧЕ СЛАВЯТ ...Стамбул заснул перед бедой. В длинный перечень арзрумских добродетелей Пушкин сначала внес, но потом зачеркнул четверостишие: В нас ум владеет плотью дикой, Описание же казней в рукописи было еще более отталкивающим - в Стамбул со всех сторон везли "мешки ушей". Как насекомые чернели Как видно, 17 октября перед глазами, в памяти поэта теснились образы, картины одна ужаснее другой - и мы вольны гадать, отчего так волновала его история, случившаяся в Турецкой империи четыре года назад, когда султанская гвардия, янычары, пыталась свергнуть султана, но была разгромлена. Уже не раз говорилось, что нелепо искать в каждом полете пушкинской поэтической фантазии некий скрытый смысл, прямо связанный с его биографией или с политической жизнью России. Стихи вряд ли были бы написаны, если бы поэт, за год до Болдина, своими глазами не видел Арзрум, харем, восток Но, конечно, наивно было бы заключить, что в стихах просто "путевые картинки" или запись услышанного... Мы вправе задуматься, почему именно противопоставление Стамбул - Арзрум и подробности казни янычар привлекли внимание поэта и вдруг вышли наружу в октябрьском Болдине... Некоторые пушкинисты находят связь между "Восточным стихотворением" и только что написанной "Моей родословной". Честные, храбрые, "суровые, дряхлеющие роды" оттеснены "новой знатью" - порочными временщиками, мятежи кончаются худо - следуют тяжкие кары, из Петербурга, как из Стамбула? Пушкинское сравнение соперничества Стамбул - Арзрум с соперничеством Москвы и Казани, конечно, нарочито неточно: не с Казанью, а с Петербургом соревнуется Москва. Разумеется, бунт янычар против своего самодержца - совсем не то, что бунт на Сенатской площади, но с виду события столь похожи! Часть армии пытается взять власть - затем поражение и репрессии... Турецкий бунт произошел 15 июня 1826 года, то есть как раз в те дни, когда завершался процесс над российскими мятежниками. Пушкин по пути в Арзрум встречался не с одним из разжалованных и посланных в армию декабристов, и, конечно же, были разговоры о столь разных бунтах и столь похожих расправах. Милость к падшим - эта мысль не оставит поэта до последних дней. В черновике видим: "Что рек Алла - гонимого впусти и скрой бегущих" - Пушкин несколько раз пытался ввести этот мотив в стихотворение. Меж нами скрылся янычар, Возможно, поэт отбросил недававшуюся строку, но нельзя исключить маскировки, осторожности - тех мотивов, которые, вероятно, заставили Пушкина через 6 лет "подарить" это стихотворение бессмертному Амину-оглу... Болдинская осень продолжается: дожди, грязь, холера, пожары... 17 октября - "Заклинание".
"Ее высокородию м. г. Прасковие Александровне Осиповой, в Опочку" Хозяйка соседнего Тригорского, в доме которой Пушкин едва не всякий день появлялся в годы ссылки, Прасковья Александровна Оси- в нова написала однажды, что "с тех пор, как себя понимать начала", принимала "искреннее (не светское) участие... в участи Пушкина". К "П. А. О ***" (Прасковье Александровне Осиновой) обращено стихотворение "Быть может, уж недолго мне", ей посвящены "Подражания Корану". Дружеские отношения связывают Пушкина со всем семейством Осиповой. В болдинском плену он часто вспоминает занятный разговор, с который случился у него в Михайловском с сыном Осиповой, дерптским студентом Алексеем Николаевичем Вульфом: "Однажды, играя со мною в шахматы и дав конем мат моему королю и королеве, он мне сказал при том: cholera morbus подошла к нашим границам и через пять лет будет у нас... Таким образом в дальнем уезде Псковской губернии молодой студент и ваш покорнейший слуга, вероятно я одни во всей России, беседовали о бедствии, которое через 5 лет сделалось мыслию всей Европы..." Через пять лет после разговора за шахматами наш "покорнейший о слуга" думает о том, как преодолеть "целую цепь карантинов" и по- пасть в Москву, Но решение, кажется, принято: "отправляюсь в зачумленную Москву" ("холерный", "чумной" - болезнь новая, непривычная, Пушкин часто смешивает эпитеты- "чумная Москва", "чумное время") Решение, кажется, принято, и срок назначен: "после завтра я выезжаю..." 6-8 ноября Итак, "после завтра". Рассчитать, кажется, несложно: письмо к Осиновой написано пятого, значит, отъезд назначен на седьмое. Н. О. Лернер в хронологическом справочнике "Труды и дни Пушкина" (1903 и 1910 гг.) так и указывает: после 5 ноября - поэт попытался выехать из Болдина... Но в конце белого автографа маленькой трагедии Пушкина "Пир во время чумы" стоит дата "8 ноября" Цифра "8" переделана из "6". Это значит, что 6-8 ноября Пушкин - в Болдине. И не просто сидит, "не знает, как выбраться" - работает. Заканчивает "Пир во время чумы"... Еще, должно быть, в сентябре, на четверке писчего листа грубой серой бумаги с набросками нескольких строк "Евгения Онегина" и плана "Истории села Горюхина" Пушкин нарисовал в углу кустарник, а под ним карандашом написал: "Переводчики - почтовые лошади просвещения". В сборнике произведений четырех английских поэтов нашел Пушкин драматическую поэму Вильсона "Чумный город". В трех актах и тринадцати сценах поэмы Вильсона показаны картины лондонской жизни в дни нашествия "великой чумы" 1665 года, унесшей в могилу 68 тысяч человек. Тема не оставила равнодушным поэта, отгороженного от мира карантинами, обращенного мыслями к "зачумленной Москве", где остались друзья, брат, невеста? В недавнем письме к Вяземскому. рассказывая о невесте, оставшейся в зараженном городе, он вспомнил строки из Первой оды Горация: Конечно, твердою дубовою корой, (Припомним Горациевы строки о мысли дерзновенной, читая "Гимн чуме" в последней маленькой трагедии.) А "Московские ведомости", единственная газета, которая доходит до Пушкина, печатает сводки - 1200, 1350, 1500 заболевших, и, бог весть, не оказались ли в числе несчастных та одна или тот один? Мудрено ли, что английская поэма вдохновила Пушкина, подтолкнула к новому "драматическому опыту", который ему раньше и в голову не приходил; прежние замыслы ("Павел I" или "Ромул и Рем"), если и обдумывались в Болдине, решительно отставлены (увы. навсегда). Пушкин переводит... Из тринадцати вильсоновых сцен, не слишком связанных между собой, в которых действие переносится с пристани в церковь и с площади на кладбище, сцен растянутых, отяжеленных множеством персонажей, их взаимоотношениями и диалогами, Пушкину оказывается довольно - одной (да и то переведенной неполностью) - сцены пира на улице Пушкин переводит текст близко к подлиннику, но при этом сокращает его - отбрасывает ненужные ему слова, предложения, целые реплики. Число персонажей тоже сокращает. Перевод одной неполной сцены из вильсоновой драматической поэмы превратился в маленькую трагедию, по глубине мысли и художественному совершенству намного превосходящую обширный английский подлинник. "Где стол был яств, там гроб стоит" - эту строку из державинской оды два года спустя возьмет Пушкин эпиграфом к одной из глав "Дубровского" Человек и неминуемая гибель, "стол яств" и "черная телега", которая "имеет право всюду разъезжать", жизнь и смерть становятся лицом друг к другу. Как встретить смерть, противостоять черному поветрию, уносящему люден в мрачную бездну? Как жить накануне - за час, за минуту до рокового мгновенья? Об этом говорят, спорят герои маленькой трагедии, об этом поют Мери и Председатель. Нежную песню Мери и мужественный гимн Председателя, равно прославляющие величие и силу человеческого духа, создал Пушкин - не Вильсон. Пушкин изменяет название: не "Чумный город", но "Пир во время чумы". Как и в названиях всех маленьких трагедий ("Скупой рыцарь", а не "Скупой", "Моцарт и Сальери", а не "Зависть", "Каменный гость", а не "Дон Жуан"), Пушкин уже в заголовке подчеркивает конфликт, противопоставление, непримиримость "Пир во время чумы"... Блок говорил, что Пушкина убила не пуля Дантеса, он задохнулся - его убило отсутствие воздуха. Постоянный надзор, тайный и явный, высочайшая цензура и жандармская опека, разреженный воздух, в котором после Сенатской площади недоставало живительного кислорода, общество, живущее во "тьме низких истин", непонимание публики, семейная жизнь, которая начиналась с предъявления будущей теще письма Бенкендорфа о благонадежности поэта, с бегства навстречу холере, с горькой мысли о том, что он не создан для счастья, "худая очередь", о которой он пишет Вяземскому, шулера вокруг, грязная, бессовестная игра - "мечут баламут", "ни одной карты налево" - никакой надежды на выигрыш, грядущее сулит лишь труд и горе, - "но не хочу, о друга, умирать; я жить хочу"... Болдинская осень. Пир вдохновения. "Тут все лекарство один courage" Мужество, мужество - и больше ничего? Двумя годами раньше, когда новые преследования нежданно обрушились на поэта, угрожая бедою, когда, опасность нового изгнания тучей нависла над ним, он спрашивал себя: Сохраню ль к судьбе презренье? До последнего мгновенья, до выстрела на Черной речке, до тихого звона часов в кабинете (три четверти третьего), с которого начнется бессмертие, гордо и непреклонно будет встречать Пушкин судьбу. И не о своей ли жизни, не о своей ли "блуждающей судьбе" думает он, вновь собираясь на "большую дорогу", навстречу холере или чуме (кто их там разберет), навстречу шлагбаумам, морозам, злодеям, навстречу роковому "белому человеку" или непременному "черному человеку", опасному счастью, которое всегда легко и страшно потерять, не о своей ли судьбе думает Пушкин, открывая трагедию многозначительным поминанием того, кто "выбыл первым": Почтенный председатель! я напомню "8 ноября" - он ставит под текстом трагедии окончательную дату и, должно быть, начинает поспешно собираться в путь Дела болдинские, кажется, окончены "Детородная осень"! Он сделал все, что собирался, и много больше, чем собирался Рукописи уложены в дорожный сундучок - "Евгений Онегин", "Повести Белкина", маленькие трагедии Не в эти ли часы вспоминает он давний, неисполненный и. наверно, мучивший его долг, старательно зачеркнутую эпиграмму на Гнедича? Мысли о переводе "Илиады", которые месяц назад неожиданно вылились в острую эпиграмму на переводчика, напугавшую самого сочинителя, к этому дню обретают, наконец, достойную предмета чеканную поэтическую форму Поиски Пушкина замечательны. Чужд мне был Гомеров язык сладкозвучный - начинает он Мысль стиха: Гнедич воскресил для новых поколении язык Гомера (и Пушкин лично многим обязан ему за это). Чужд мне был Гомеров язык сладчайший И вдруг мысль выговаривается проще и выразительнее: Слышу божественный звук воскреснувшей речи эллинской... Тут же, в записной книжке, на соседнем листе, он переписывает стихотворение. Торопливо помечает число - "8 н."? Ну, в путь! В путь! 9-17 ноября Где он ездит? Что делает? Сведения скудны. Судя по письмам, в которых Пушкин немногословно сообщает, как "проездил 400 верст, не двинувшись из своей берлоги", он направляется сначала в уездный город Лукоянов за свидетельством - без него через посты не проскочишь Пушкину в документе отказывают Сам виноват, - вспоминает некто Ульянинов, в холерный год лукояновский уездный предводитель дворянства, - предводитель дважды той осенью предлагал ему принять должность по борьбе с холерой ("я отношусь к нему учтиво, предлагая принять самую легкую должность"), но Пушкин отвечал, "что не будучи помещиком здешней губернии, он не обязан принимать должность" (не до дворянских должностей ему в ту - болдинскую! - осень). Когда же Пушкин явился в Лукоянов просить проездной документ, "я, - вспоминает предводитель, - отвечал, что за невыполнением первых моих отношений свидетельства выдать не могу" (Вскоре, прибавляет предводитель, в Лукоянов прибыл министр внутренних дел "Нет ли вас из дворян таких, кои уклонялись бы от должностей?" - "Все действовали усердно, за исключением нашего стихотворца Пушкина". - "Как он смел!.." Строгое предписание обязывало Пушкина принять должность.) Пушкин между тем посылает жалобу в Нижний, а сам пускается наудалую: пересекает Нижегородскую губернию с востока на запад и неподалеку от Мурома въезжает в губернию Владимирскую. В первом же карантине его останавливают и "протуривают" назад? Пока Пушкин колесит по скверным осенним дорогам, навестим опустевший дом поэта, приют его трудов и вдохновенья. "И на месте сим желательно увековечить память великого поэта А. С. Пушкина (а также равно день великой нашей революции), по обсуждении чего единогласно постановили: данную усадьбу, на ней постройки, сад и при ней полевую землю взять на предохранительный учет..." - записано в протоколе крестьянского схода села Болдина 11 апреля 1918 года. Старые узловатые стволы лип вдоль забора. Деревянный дом с мезонином. Треугольный фронтон Белые колонны поддерживают кровлю над крыльцом, образуя подобие портика. "Государственный музей-заповедник А. С. Пушкина". Минуя маленькую прихожую, вступаем в комнаты Вряд ли той, болдинской осенью 1830 года были открыты, отоплены и обставлены все комнаты небольшого барского дома Пушкин довольствовался скорее одной-двумя Которой? Может быть, вот этой, самой "пространной", с двумя угловыми печами? Такие покои именовались обычно "зальцем". Зальце, по объяснению "Толкового словаря" В И. Даля, предназначалось "для приема гостей, собраний, плясок". Гости у Пушкина не часты, собраний он тоже не созывает, и уж, конечно, ему не до плясок. Поставил простой стол у окна, а рядом - диван; свеча, вязанка дров - что ему еще надо! Три года спустя, отсюда, из Болдина, он сообщит жене о своем житье-бытье: "Просыпаюсь в 7 часов, пью кофей и лежу до 3-х часов"... - Пушкин любил работать лежа - "Недавно расписался и уже написал пропасть. В 3 часа сажусь верхом, в 5 в ванну и потом обедаю картофелем да грешневой кашей. До 9 часов - читаю. Вот тебе мой день, и все на одно лицо..." Ныне в зальце расставлена мебель, частью изготовленная в пушкинское время. Мебель приобретена в Арзамасе, у наследников Февроньи Виляновой - еще одно имя, связанное преданием с Пушкиным, с болдинской осенью. Вблизи пушкинской усадьбы раскинулся огороженный луг - левада, а на нем пчельник зажиточного крестьянина Ивана Вилянова. Пушкин часто ходил гулять к леваде, здесь встретил дочь Вилянова - Февронью, которая поразила его своей красотой? Но кто знает, не рождались ли бессмертные творения в следующей комнате, целиком посвященной теперь самому, наверно, "болдинскому" из болдинских произведений - "Истории села Горюхина"? Уголок помещичьей гостиной. На стене портрет неизвестн |
