Номер 12/05. Техники души

Гинзбург К. Мифы ? эмблемы ? приметы. Морфология и история: сборник статей / Пер. с итал. и послесловие С.Л. Козлова. ? М.: Новое издательство, 2004.

Итальянский историк Карло Гинзбург, живой классик, более всего известен как представитель так называемой микроистории: одного из самых ярких и амбициозных направлений исторической мысли позднего ХХ века. Мировая слава Гинзбурга началась с книги ?Сыр и черви? (1976, русский перевод ? 2000), исследования, целиком посвященного одному-единственному, да притом исключительному случаю ? судьбе мельника-мыслителя, жившего в XVI веке и погубленного инквизицией за вольнодумство. Перевод сборника статей Гинзбурга ?Мифы ? эмблемы ? приметы? для нас, по существу, открытие этого своеобразнейшего персонажа западной интеллектуальной жизни. Вообще-то он написал и продолжает писать очень много на разнообразнейшие темы, но этот сборник (изданный у нас почти в том же составе, что и по-итальянски 18 лет назад, с добавлением только статьи 1994 года ?Микроистория: две-три вещи, которые я о ней знаю? да предисловия, специально писанного автором для русского издания) как бы показывает Гинзбурга ?в ядре?, в сгустке.

Тематический ?разброс? исследований Гинзбурга настолько велик, что с первого взгляда и не поймешь, что же все это объединяет? Инквизиционный процесс над одной провинциальной итальянской колдуньей раннего XVI века. Сразу вслед за этим ? заметки о состоявшейся четыре века спустя интеллектуальной истории искусствоведческой школы Аби Варбурга. Затем ? о том, как в разные эпохи переводили и толковали одну-единственную евангельскую фразу. Далее ? на какие литературные источники опирался Тициан, создавая свои картины. Что, собственно, за историю ? историю чего ? он таким образом пишет?

Карло Гинзбург, родившийся в 1939, начинал свой путь исследователя как раз тогда, в 1960-е, когда традиционный в ХIХ веке сложившийся историзм (сосредоточенность внимания гуманитарных дисциплин на одном пронизывающем и подчиняющем себе все события большом историческом сюжете ? Нарративе) переживался как окончательно исчерпанный. Покинув интеллектуальную арену, историзм оставил по себе своеобразное положение дел. С одной стороны, он успел сформировать исторически ?заостренный? исследовательский взгляд, повышенную чувствительность к восприятию вещей в их изменчивости. С другой, Большие Нарративы в глазах думающей публики катастрофически лишились убедительности, и многообразию знаний о прошлом оказалось не на чем держаться. Вопрос, как видеть историю, как описывать исторические события, оказался тем более актуален, что удовлетворяющих ответов все не было и не было. По существу, их нет и по сию пору. Но задачу писать историю никто не отменял. И что в такой ситуации делать?

В результате весь ХХ век оказался переполнен проектами и опытами переустройства исторической науки. История-де ни в какой глобальный сюжет, объявили ?постмодернистские? коллеги Гинзбурга, не вписывается, а любые попытки туда ее впихнуть не способны привести ни к чему, кроме искажений. Историк более не может быть судьей, поскольку нет норм и законов, с позиции которых могли бы выноситься суждения. Более того, само существование исторической реальности крайне проблематично. ?Историческая материя? исчезла ? на смену ей пришли ?ментальности?, ?практики?, ?техники?, которые, в свою очередь, не репрезентируют ничего, кроме самих себя. Некогда единая История рассыпается на фрагменты.

Хотя переводчик и комментатор сборника Сергей Козлов и заметил, что Гинзбург не отождествим ?ни с какой школой, ни с каким ?измом?, он все-таки очень вписывается в глобальные интеллектуальные процессы и заботы своего времени. Во многом не согласный со своими коллегами-?сопластниками? (так, он решительно отказывается сомневаться в существовании реальности вообще, исторической реальности, в частности, и в возможности ее познания в особенности), он, как и они, не ищет опоры своим исследованиям в глобальных исторических сюжетах. Так же, как и его коллеги, он стремится расширить границы истории как дисциплины. Подобно множеству своих современников, он очень внимателен к индивидуальному, частному, несущественному из всех, казалось бы, рамок и правил выбивающемуся случаю. Но внимателен он ко всему этому очень по-своему.

Он активно ищет в истории связности и цельности и даже находит их, хотя и на других путях, нежели те, что предлагались Большими Нарративами. Эти связность и цельность образуются, утверждает он, живучестью самых разных культурных форм вне тех контекстов, в которых они некогда зародились. Поэтому он и пишет о ?выживаемости? образов латинской мифологии и классической поэзии в сборниках эмблем (и в эротическом воображении) раннего Нового времени (?Тициан, Овидий и коды эротической образности в ХVI веке?), фольклорных представлений ? в снах и невротических симптомах (?Фрейд, человек-волк и оборотни?), мифологических матриц ? внутри идеологических построений (?Германская мифология и нацизм?), способах выслеживания добычи первобытными охотниками, даже животными ? в работе утонченных интеллектуалов-гуманитариев ХХ века (?Приметы?), наконец ? о трансформации содержаний словечка ?микроистория?, которым автор некогда и сам обозначал собственные занятия (?Микроистория: две-три вещи, которые я о ней знаю?).

Частные случаи (о которых он, казалось бы, только и пишет) интересуют его ни в коей мере не сами по себе. О чем бы Гинзбург ни писал, он, в сущности, ведет речь всегда об одном: о том, как в ?маргинальном?, ?мелком?, ?незначительном?, ?случайном? проговаривается, выговаривается, осуществляется Большое и Главное. Собственно, в пределах такого взгляда ничего ?маргинального? попросту нет: к Главному имеет отношение все. У истории, построенной таким образом, нет столбовой дороги, потому что у нее все дороги ? столбовые, даже едва приметные тропки.

В такой истории буквально ничто не пропадает, даже когда в ходе исторической трансляции ? в ходе перетолкований, насыщений разными смыслами и интересами ? искажается до, казалось бы, неузнаваемости. Любая мелочь и случайность, показывает Гинзбург, может быть увидена как отпечаток крупных смысловых процессов. Лишь они делают ?мелочь? в ее прихотливой индивидуальности возможной, и лишь поэтому возможна та самая ?уликовая парадигма? (выслеживание-реконструирование крупных явлений по мелким побочным признакам-следам), формулировкой которой прославился автор.

Однако стоит заметить, что ?уликовая парадигма?, накрепко связавшаяся с именем Гинзбурга, на самом деле вещь чрезвычайно хитрая. Дело в том, что ?мелочи?, на которые она якобы опирается, ни в коей мере не самодостаточны. Они приобретают значение и начинают работать как ведущие, указующие знаки лишь от предположения ? заранее заготовленного ? о некоем Целом, частями которого они являются. Иными словами, ?уликовая парадигма? действует и помогает нам что-то найти исключительно тогда, когда мы уже заранее знаем, что, где и как ищем. То есть когда мы это уже в каком-то смысле нашли.

История, говорит Гинзбург, ?как блудный сын?, возвращается к тому, с чего когда-то ? в античные времена ? и начиналась: ?к событиям и индивидам?, отягощенная (или уж скорее обогащенная) горьким знанием об ?обманчивой натуре большого исторического нарратива? и ?пониманием фрагментарности доступного нам знания?.

Но на самом-то деле история у него возвращается вовсе не к частному случаю, а все в тот же историзм, хотя и с ?черного хода?. Частное ? только повод, только промежуточная ступень, только способ проникнуть в Большое Историческое Здание. Гинзбург, правда, не берется описывать его архитектуру, чертить его общий план. Он пробирается по нему как будто на ощупь. В то время как большой парадный подъезд Единого исторического нарратива забит досками, бывший черный ход превращается потихоньку в удобный, уютный, человекосоразмерный. Так что его уже и черным-то не назовешь.

Обсудить на форуме

Предыдущие 3 статьи Следующие 3 статьи

Средиземье вокруг нас Дух Наполеона, скажи нам... Аустерлиц

Нобелевские лауреаты Мозаика Немой мир