Номер 12/05. Техники души

Он был гением, в котором переплелись добрые и дурные начала. Для одних он был антихристом и корсиканским людоедом, для других он стал смыслом жизни, главной любовью и светом ? всем, ради чего, не задумываясь, жертвовали чем угодно, включая собственные жизни. Сколько блеска, сколько величия, сколько славы несет он с собой! Чуть было не написал ?несет он стране, которой служит?... Но надо не так ? он владычествовал, а если и служил, то только своему честолюбию. Служили же ему его Франция, его маршалы, его французы, которым он оказал честь стать их императором, а не турецким султаном, чему случай не вышел. Владычествовал над друзьями, женщинами, военными и политическими союзниками, вольными и невольными. Его обаяние было такой силы, что некоторые исследователи его личности намекают на особую силу его взгляда, на некие гипнотические способности, которыми он якобы владел.

Франция, как влюбленная женщина, не хотела и не хочет видеть, что он не служил ей, а использовал ее, ее природные, промышленные, человеческие, интеллектуальные, финансовые ресурсы, дабы возвеличить себя в этом мире, а она заранее все простила ему только потому, что он выбрал ее.

Ровно двести лет назад шел самый сладостный период романа Наполеона с Францией.

Он укротил революционный террор: жизнь снова стала держаться здравого смысла, приличные люди перестали бояться за свою жизнь на улицах. Работы и заработков хватало, тем более что в страну лились миллионы контрибуций из побежденных стран, не считая того, что несли в свои дома французские солдаты в своих ранцах в качестве ?сувениров?.

Его государственные и политические таланты были бесспорны. Он казался непобедимым. Неприятельские генералы шли сражаться с ним только по необходимости и без нужды ?не напрашивались?.

Он вошел во вкус военных побед и довольно скоро стал считать ритуальное убийство, каковым является война, самым быстрым, надежным и экономичным средством решения поставленной перед собой задачи ? завоевания мира.

Он полюбил войну, и в 1805 году война еще любила его. ?В моей жизни было три прекрасных дня: Маренго, Аустерлиц и Йена, если не считать еще и четвертого, когда я дал австрийскому императору аудиенцию во рву, на поле сражения?, ? писал он на острове Святой Елены. Поскольку четвертый день есть не что иное, как день, когда император Франц униженно просил у него мира после Аустерлицкой битвы, то можно сказать, что наиболее счастлив был Наполеон в дни своих побед при Маренго и Йене, но вдвое счастлив ? только при Аустерлице.

Сражения и победы делали его счастливым. Он старался и всем вовлеченным в свои действа привить это чувство ? ощущения счастливого праздника. Ко дням битв и большой крови его маршалы, полковники, капитаны, лейтенанты, капралы и солдаты готовились, как невесты к свадьбе: надевали самые красивые одежды, блестели золотыми галунами и эполетами, колыхали самыми красочными султанами, свитыми из конских волос или птичьих перьев, под красивую музыку, которую сочиняли для его сражений и в его честь лучшие итальянские и иные композиторы. У смерти был роскошный выбор из самых смелых, самых красивых, самых благородных мужчин в эти дни. За сопричастность тайне и славе Наполеона не только французские юноши, но скоро и молодые люди всей Европы готовы были платить цену ту же, что когда-то назначала за ночь наслаждения Клеопатра. Наполеон же продолжал гипнотизировать: ?Вы идете правильной дорогой... вы люди чести...?. Свои страсти он сделал страстями десятков, сотен тысяч полнокровных мужчин с мужественными сердцами. Теперь его страсти, как вирус, поселялись и жили в их сердцах. Столько сердец, бьющихся в унисон! ?Гусар, который дожил до старости, ? не гусар, а полное дерьмо...? ? таково было общее мнение в кругу тех, кто посвятил свою шпагу Наполеону. Что может стоить такая маленькая жизнь перед лицом такой нестерпимо сияющей славы, которая к тому же надолго переживает отмеренный человеческий век!

Он был их талисманом. С ним поражение невозможно. Он опрокидывал все вероятности, даже его величество случай, который Наполеон почитал как высший закон во Вселенной, переставал, казалось, работать в его присутствии. Кто добровольно расстанется со своим талисманом? Да лучше умереть! Умирали. Лафайет, один из отцов французской революции, в дни отрезвления говорил о трех миллионах сыновей Франции, чьи кости белеют на полях Европы по милости Наполеона. Сам Наполеон не без удовлетворения заявлял, что ему позволено тратить каждый год миллионы франков и сотни тысяч жизней. И это была правда...

Ему узко было в рамках возможного, он постоянно испытывал прочность этих границ, и границы эти неизменно подавались и расширялись, словно они тоже находились под влиянием его серо-голубых глаз. Наступит момент, когда он твердо поверит в то, что для него не существует ничего невозможного. Но в 1805 году этот момент еще не наступил. Пока он каждую свою победу, каждое свое чудо готовил самым тщательным и скрупулезным образом: столько-то пар башмаков заказать ремесленникам и мануфактурам, столько-то коней реквизировать у побежденной страны, столько-то новых призывников-конскриптов собрать из департаментов, столько-то рационов хлеба напечь в походных пекарнях, столько-то пройти до победы километров по извилистым дорогам... Но когда он окончательно поверит в то, что для него нет ничего невозможного, он начнет раз от разу все более высокомерно пренебрегать фактами и обстоятельствами. Куда-то начнет теряться его тщательность, его изощренность в действиях; сражения и кампании станут приобретать все более тяжеловесный и безыскусный вид, все чаще случаются ошибки и просчеты, они, конечно, случались и раньше, но раньше он умел преодолевать их или, в крайнем случае, не замечать. Впрочем, может, это просто от усталости? Он же сам говорил, что воевать стоит только пока тебе не исполнилось тридцать пять. Сегодня, в день Аустерлица, ему 36, но он еще полон сил, и стоит ли думать о годах, ведь еще не весь мир завоеван? В маленькой Европе так тесно, где набрать столько тронов и уютных герцогств для многочисленного клана Бонапартов? Традиционные европейские троны шатаются, скоро моя династия будет самой старой в Европе, шутит он. И европейские монархи чувствуют, что к этому мрачноватому юмору им следует относиться со всей серьезностью. Слава Богу, сегодня, в день Аустерлица, он уже год как император, ничуть не ниже, чем его сегодняшние противники, брат Франц и брат Александр, ведь все монархи ? братья по таинству власти и божьему промыслу. Семейственность, вообще говоря, хорошая гарантия укрепления власти ? об этом каждый корсиканец знает. Правда, семейственность не смогла спасти Людовика и Марию-Антуанетту от прискорбного случая, но в том была повинна толпа, которая со времен вандемьеров и брюмеров надежно взнуздана и изливает свой темперамент исключительно в позитивном ключе ? в строю, под звуки флейт и литавр. Кстати, кого сегодня он разбил? Одного своего будущего тестя и другого, который по своему упрямству, так выдающего в нем кровь дикого народа, откажется от столь почетного родства. Таких отбрасывают подальше в Азию, подальше от общеевропейского дома. Не умеют ценить. Потом окажется, что и в Европе не все умеют ценить высшие дары ?свободы? и ?разума?, которые несут им на своих штыках вечно голодные и разутые, но вечно галантные, неунывающие и обходительные шерз ами. Только непросвещенные или малопросвещенные народы могут быть оскорблены в своих патриотических или религиозных чувствах такими дарами, да прольется над всеми свет просвещения...

Ничтожные адмиралы, эти жалкие лодочники, не обеспечили самую малость, которую от них ждали, ? переплыть эту лужу Ла-Манш. Лужайки меж речкой Твид и речкой Слейк так и не узнают манер французского мародера. Тем хуже для страны лавочников ? она будет разгромлена в Индии, шейте запасные башмаки, солдаты, скоро пойдем туда, но дату уточним позже.

Что всегда отличало его манеру сражаться, так это то, что его солдаты ходили всегда много и быстро. Еще бы, если не ходить много и быстро, есть опасность не успеть завоевать мир! Уже в эту, Аустерлицкую, кампанию его солдаты с удивлением отмечали: наш Император воюет по-новому, не пушками и ружьями, а нашими ногами. И правда, Ульмская катастрофа ?несчастного генерала Мака? была достигнута по большей части маневрированием, без генерального сражения перестала существовать армия без малого в сто тысяч людей! Это выглядело по-французски элегантно. Недаром через несколько лет венский свет и полусвет собирался на близлежащих к австрийской столице холмах, дабы не пропустить очередное зрелище, которое демонстрировал им гениальный военный художник ? свои сражения под Асперном ? Эсслингом и Ваграмом. Венские холмы в пору было абонировать, как театральные ложи: талант Наполеона был ничуть не меньше талантов, к которым австрийцы были привычны и имели вкус ? Моцарта, Бетховена, Паганини... В нужных местах венцы аплодировали, девушки-цветочницы предлагали букетики публике, а торговцы развозили прохладительные напитки.

?Я свел все военное искусство к стратегическим маневрам, что дало мне преимущество перед моими противниками?. Его маневры иногда производили более сильное впечатление, чем его генеральные сражения. И перенимать старались. Но кому удалось бы сравняться с Шекспиром, перенимая его манеру писать?

?Почти никогда не давал я подробных наставлений моим генералам, я просто приказывал им победить?. Наполеон доверял своим маршалам. ?Мне не нужно говорить, что вам следует сделать?, ? с такими словами Наполеон посылает Сульта в атаку на Праценские высоты.

Тактикой Наполеон занимался мало. Понимая национальный дух французов, он никогда не пытался навязать своим солдатам дисциплину, порядок и единообразие в немецком духе. Пусть воюют так, как привыкли, пусть реализуют свой порыв к победе так, как считают для себя наиболее подходящим. Наполеон никогда не сковывал творчества своих подчиненных, подчищая их огрехи только в самых очевидных случаях. Воевали французы при нем по только слегка подправленным в республиканские годы уставам еще приснопамятной королевской армии.

Фирменным изобретением Наполеона, которое он опробовал в Аустерлицком сражении, были вольтижеры. Всегда во всех армиях существовали отборные отряды. Это были гвардии, охраняющие жизнь своих монархов, а также гренадеры в пехоте и кирасиры в кавалерии, куда брали самых лучших, самых умелых, самых сильных и самых рослых солдат. Наполеон первым обратил внимание, что отличные солдаты встречаются и среди малорослых, и стал формировать в каждом батальоне вторую отборную роту, помимо гренадерской, роту юрких, смышленых невысоких стрелков-вольтижеров.

Что касается вооружения, то оно в армии Наполеона скорее деградировало, чем развивалось. Войны шли непрерывно, вооружения требовалось все больше, его не хватало. Упрощались существующие образцы, лишь бы их можно было делать быстрее и проще. Многие были вооружены захваченными у противников ружьями и пушками.
Самым же большим достижением в преобразованиях в армии Наполеона была созданная им машина штабной службы. Учитывать, высчитывать приходилось все: маршруты войск, количество произведенной амуниции, потребности в припасах, места их хранения и сроки доставки, карты театров боевых действий, разведка... Для этих целей Наполеоном была создана военная бюрократия в самом лучшем смысле этого слова. Образованная, скрупулезная, точная и исполнительная. Но самым главным в штабной службе была работа с кадрами. Послужные списки, карточки, каждый солдат, его судьба внимательно анализировались, кадры постоянно находились в движении, достойные поощрялись и продвигались на командные посты, молодые солдаты перемешивались с опытными, лучшие в военном и моральном отношении направлялись в гвардию ? любимое детище Наполеона. Высокий уровень штабной работы с тех пор вошел в традицию французской армии и доныне является ее отличительной чертой.

Насколько Наполеон ненавидел лавочников, настолько он любил войну. Вид поля битвы представлялся ему таким же величественным зрелищем, как гроза, шторм или извержение вулкана. Никогда содержание европейского романтизма в искусстве не было бы так сильно и само это направление так плодотворно, когда бы не Наполеон, своим примером словно бы освятивший его. Никогда ? ни до, ни после ? мундиры не были столь великолепны, герои в эполетах столь блестящи, жесты столь красивы, перспективы столь грандиозны.

Наполеон любил по окончании битвы не спеша проехаться по полю и рассмотреть все на нем. Веллингтон говорил, что ?ужаснее поля проигранной битвы может выглядеть только поле битвы выигранной?. Наполеон так не считал, он находил в пейзажах, усеянных кровавыми кусками человеческого мяса, в атмосфере, насыщенной сырым запахом крови и пороха, что-то возвышенное. Эту его черточку точно изобразил Лев Толстой в сцене тяжелого ранения Андрея Болконского в Аустерлицкой битве со знаменем в руках (?Вот прекрасная смерть!?). Несомненно, что Веллингтон, даже победив Наполеона, не смог тем самым стать военным гением такого же масштаба, как этот некрупный, с большой головой, одетый в скромный конно-егерский походный мундир человек. Если для Веллингтона война была работой, для Кутузова ? жертвоприношением, то для Наполеона ? стихией.

Обсудить на форуме

Предыдущие 3 статьи Следующие 3 статьи

Аустерлиц Прототип Всемирного Потопа? Понемногу о многом

Средиземье вокруг нас История на ощупь Нобелевские лауреаты