Номер 11/00, В хаосе космоса

Сказки Пушкина знают и любят все. С самого раннего детства. И спросите любого, где их корни, истоки. Скажут: ясно где - в русском фольклоре, русской старине. Скажут - и ошибутся.

Известный историк Аделаида Анатольевна Сванидзе посмотрела на пушкинские сказки "со своей колокольни" - с колокольни медиевиста и пришла к выводу, что обширный пласт сюжетов, идей, символов и образцов в той или иной мере почерпнут автором в западном Средневековье. По существу, ее работа - первая попытка исследования такого рода.

Разумеется, в России образованная публика привыкла слушать романсы и оперы западных композиторов, читать книги на языках подлинников. Русские поэты, писатели и до Пушкина, и в его время переводили произведения западной словесности, в том числе фольклорные, нередко прибегая к вольному пересказу. Но при этом, как правило, было ясно, что речь идет об иностранном материале.

Пушкин был - и оставался до конца дней - блистательным переводчиком. Однако, полностью осознавая своеобычность российского менталитета (ведь не случайно писал он в "Барышне-крестьянке", что "на аглицкий манер хлеб русский не родится"), проницательный поэт создает и применяет новый метод: "укоренение" иноземного материала в русскую культурную почву путем соединения фольклорных иноземных и национальных форм, то есть на народной, очень традиционной, а следовательно, глубинной подоснове культуры.

Это было замечательное открытие, которое, что очень важно, пролагало также один из магистральных путей от элитарной культуры - к широкой, общенародной. Примечательно, что сказочный материал Пушкин черпал именно из Средневековья, а это отвечало растущему интересу русской публики к собственному средневековому прошлому. Так что, если Пушкиным при его опытах и руководила потрясающая интуиция, она, как обычно, была дочерью знаний и ума.

Посмотрим, как использовал Пушкин в своих сказках материал западного Средневековья, что в нем искал, находил, как облекал в русские формы, и что - с его помощью - гениальный поэт выражал в своих сказках.

Первый же опыт создания стихотворной сказки, предпринятый в молодые годы, оказался просто великолепным. Речь идет о поэме "Руслан и Людмила", которая была написана в 1817-1820 годах (знаменитое введение к ней "У Лукоморья" поэт добавил уже в зрелые годы, 1828).

Действие поэмы происходит во времена Древнерусского государства. Но оно вписано в более широкую культурно-географическую общность, создавая ощущение то запаха "поля", то близости северных (финн) или западных (Фальстаф) земель. Столь же широкий характер имеет философская, нравственная подоснова поэмы-сказки: борьба добра со злом, жизни против смерти, красоты и гармонии против безобразия и распада как отражение извечного противоречия бытия, как (по выражению Д.С. Лихачева) "сверхреальная причинность событий". Этот основной мотив будет затем пронизывать все пушкинские произведения.

Основные персонажи поэмы-сказки "Руслан и Людмила" пришли из волшебных рыцарских поэм. Это герои и антигерои, которые ведут борьбу за Прекрасную Даму. Здесь и могучие богатыри, колдуны, ведьма, карлик и великан, живая голова, масса волшебных превращений и других всевозможных чудес - необходимого атрибута сказочности. Владения Черномора описаны с помощью штампов восточной экзотики: "арапы" - рабы, гарем, ароматы, фонтаны, шапка-невидимка, волшебная борода и т.д. Старик-"финн", который вспоминает свою лихую молодость, "битвы и пиры", добычу - злато, кораллы, жемчуг, удивительно похож на одряхлевшего варяга. "Зеленый дуб" из позднейшего введения - то же древо из начальных строк "Слова о полку Игореве", и древнегерманское "мировое древо", и скандинавский "ясень". А "кот ученый" - это и кот-баюн из русских сказок, и волшебный кот европейских поверий. Влияние распространенных культурных мотивов, пришедших еще из языческих времен, здесь совершенно очевидно.

В то же время, отнеся действие поэмы ко временам Древней Руси, Пушкин использует в ней приметы русской старины: Владимир-Солнце, Людмила и Ратмир, "вещий Боян" с гуслями (также из "Слова о полку Игореве"), витязи, брашны и круговые кубки в праздничной "гриднице", мед (как питье), набеги печенегов. Здесь и былинные, сказочные, языческие мотивы: неизбежность рока, меч-кладенец, серый волк и царевна, живая и мертвая вода, чародеи, русалки и лешие, баба-яга (в виде постаревшей Наины).

Правда, в отличие от традиционной особенности и былинно-сказочных, и рыцарских произведений Средневековья, где действующие лица практически не имеют индивидуальных черт, а ведут себя в соответствии с ролью, так сказать, с "разрядом" героя, персонажи пушкинской сказки обладают и индивидуальными характеристиками. Таковы жизнерадостность и шаловливая смелость Людмилы, горделивость и озлобленность Наины. Психологизм не только содержания, но и характеров - еще одно примечательное свойство пушкинских сказок.

Напевный, "речевой" язык, построение и манера повествования, образы главных героев и отношение к ним автора поэмы таковы, что "Руслан и Людмила" органично и навсегда входит в литературу как произведение русской национальной культуры с ее самобытными традициями и корнями. Таким образом, уже в своей первой сказочной поэме Пушкин разработал методы творческой интеграции в отечественную культуру иностранного материала иной эпохи. Вершиной же стала "Русалка" (1829-1832 годы), к сожалению, недописанная поэтом и оставленная им без названия.

Русалки и их взаимоотношения с людьми - общеевропейский мотив, восходящий к языческим временам и распространенный, в том числе в России, прежде всего в народных представлениях и фольклоре. Пушкин обратился к этому сюжету вероятнее всего под впечатлением от популярной в то время оперы-сказки австрийца Генслера "Деревенская фея", которая в переводе шла в России под названием "Днепровская русалка".

Новое качество это произведение приобретает уже благодаря языку: Пушкин снова обращается к образной, сочной, афористичной русской народной речи. Но поэт основательно перерабатывает и саму сказку, вводя новые сцены и персонажи, искусно "встраивая" в поэму старорусские бытовые реалии: подлинный, старинный свадебный обряд, подлинную же, характерно скоморошью свадебную песню, наставления свахи ("Княгиня, душенька, не плачь, не бойся, послушна будь"), жалобы княгини ("Женился он, и все пошло не так") и утешения "мамки" ("Княгинюшка, мужчина что петух... а женщина, что белая наседка: сиди себе да выводи цыплят").

В стиле народной песни написаны "голос" старшей русалки на княжеской свадьбе, ночные речитативы перекликающихся русалок ("Веселой толпою" и "Что, сестрицы, в поле чистом...").

Трагедию обманутой любви Пушкин переплетает в своей поэме с трагическими же противоречиями социальных статусов. Хитроватый резонер-мельник, до поры заискивая перед князем, в сущности относится к нему недоверчиво и презрительно, причем мотивы неприязни весьма характерны для народных низов, которые считают трудом только физическую работу. Но нравственный приоритет автор безоговорочно отдает мельнику и его дочери. В сцене прощания с девушкой князь, с его безответственностью, красноречивыми оправданиями, лживыми объяснениями и явным облегчением, что все "кончено", поскольку он "бури ждал, но дело обошлось довольно тихо", выглядит не только непорядочным, но и жалким. А девушка не устрашилась позора, отдаваясь возлюбленному не венчанной. Как знак подлинного позора, знак "лукавого врага" (то есть дьявола) она отвергает подарки и деньги князя ("выкупить себя он думал, он мне хотел язык засеребрить... венец позорный...") и кончает с собой, становясь фигурой высокой трагедии. В величественную фигуру вырастает и потерявший разум от горя мельник, отвергающий предложенные князем благодеяния и сравнивающий себя с вороном - вещей, могучей птицей древних, в том числе русских сказаний.

В результате под пером гения довольно банальная история о несчастной любви преобразилась в глубоко психологическую русскую народную драму.

Различные западные (и не только западные) средневековые сказочные и легендарные мотивы присутствуют почти во всех сказках Пушкина. Я буду говорить далее лишь о тех из них, где они использованы в наибольшей мере и наиболее точно передают глубинный замысел автора. Необычайная легкость, безыскусность, как бы наивность сюжета и языка пушкинских сказок не должны вводить в заблуждение: идейная острота, общественная содержательность делают их смысл несравненно более глубоким и сложным, чем это предполагается для детского чтения. И не случайно сам поэт, по моему убеждению, придавал своим сказкам важное значение...

Здесь уместно напомнить, что Пушкин в течение жизни, при всех ее поворотах и эволюции своих взглядов, твердо придерживался двух принципов. Один - Россия, понимаемая как Российская империя. Другой - свобода гражданская и личностная. Свободолюбие и патриотизм Пушкина "разрывались" между мощными влияниями, с одной стороны, Карамзина, который, как последователь просветителя-республиканца Н.И.Новикова, разделял многие идеалы эпохи Просвещения и равно ужасался как делам якобинцев, так и проявлениям крепостнической разнузданности и стоял на позициях просвещенного монархизма и "разумного" крепостного права. С другой - декабристов. Идеи и манифесты декабристов, где доминировали тираноборческие и республиканские идеи, призыв к свержению косной российской монархии, к отмене крепостного права, несомненно, привлекали поэта, пьянили его мятежную душу. Хотя с ходом времени, особенно после поражения декабристов, Пушкин постепенно все более смещался в сторону монархии, ограниченной правом (законом, конституцией) и просвещением.

Так или иначе, но поиск аргументов для определения и оправдания своей позиции побуждал поэта к путешествию в западное Средневековье, где его привлекали конституционные и парламентарные принципы, роль "среднего сословия", "обратная связь" между властью и народом, давно уже там сложившаяся. И в этом прежде всего сказывались общественные интересы Пушкина, который, как Чаадаев и многие другие передовые люди России, искал в западноевропейском Средневековье разгадку несхожести общественной жизни Запада и крепостнической подцензурной России, искал образцы или уроки.

Другой важный побудительный фактор обращения поэта к западноевропейскому Средневековью я вижу в серьезном интересе Пушкина к фольклору как источнику историко-культурного познания. Отсюда - его интерес вообще к легенде, мифу, сказке, рыцарскому роману, сведения о которых он черпал, в частности, из оригинальных произведений западноевропейского Средневековья, из необыкновенно популярных тогда произведений Вальтера Скотта и трудов западных историков.

Наконец, надо иметь в виду биографию поэта. Препоны цензурные, служебные, в выборе объектов творчества, в содержании и трактовке сюжетов, даже в местожительстве и в передвижениях по собственной стране сопровождали Пушкина вплоть до гибели. Это нередко побуждало поэта маскировать стариной, особенно зарубежной, менее известной, свои идеи, оценки и чувства.

Наибольших вершин в этом отношении Пушкин достиг в цикле сказок, которые он назвал "народными". Созданные поэтом в 30-е годы, на последнем отрезке его жизни, они звучат как завещание. Обратимся к трем сказкам из этого цикла.

Начнем со "Сказки о царе Салтане" (1831). Она воспринималась и обычно воспринимается сегодня как легкое произведение, шутливое и лирическое одновременно, отражающее подъем духа и радостные надежды молодожена Пушкина (на что, впрочем, поэт и рассчитывал). Здесь нет прямого пересказа некоего зарубежного сюжета. Напротив, если не считать немногих западных деталей (в частности, обращения к купцам - "господа", что не входило в старорусские традиции) и чисто русской сватьи Бабарихи, сказка предлагает распространенный общефольклорный набор: царь, царица и царевич, царевна-дева Лебедь со Звездой и Луной1, 33 богатыря, "гости"-купцы, "не по дням, а по часам" подрастающий (подобно Гераклу) герой и т.д. Но самое главное, что придает особый интерес этой сказке (и что обнаруживается при ее анализе именно медиевистом), заключается в основном объекте пушкинского заимствования, не замеченном комментаторами: в идее острова.

В "Сказке о царе Салтане" перед читателем предстает островное государство, состоящее из города-крепости, охраняемое береговой стражей. Такой город-государство не характерен для России, зато существовал в ряде регионов Европы во времена античности и в Средние века и хорошо известен по литературе. Еще шире значение самого образа острова, которое прямо отсылает читателя из огромной материковой России к западной традиции, где данный образ распространен издавна как символ, знак некоего отлета, выхода из привычной реальности, чаще всего чуда.

Со времен "Одиссея" этот образ имел разные знаковые признаки: острова блаженства, острова изгнания и одиночества, острова, несущего угрозу жизни. В 1516 году английский канцлер, гуманист и католик сэр Томас Мор опубликовал свою "Утопию": описание идеального острова - сообщества равных совладельцев общей собственности и тружеников, где, однако, для тяжелого труда используются подневольные люди. Через двести лет в той же островной Англии писатель, политик и прагматичный протестант Д. Дефо создает образ необитаемого острова как места проявления воли к жизни, реализуемой через упорный, всепобеждающий труд его единственного жителя и героя Робинзона Крузо. Как известно, и "Утопия", и "Робинзонада" стали, каждая в своем роде, символами, не раз использованными в европейской литературе и вполне знакомыми читающей пушкинской России.

Менее известен среди непосвященных еще один остров-символ, своеобразный "остров дураков": широко распространенная в Средние века и позднее народная утопия - мечта о государстве всеобщего благоденствия. Смысл ее (прекрасно проиллюстрированный, например, Босхом) в том, что в этом обществе вообще никто не работает, но при этом все одинаково хорошо живут. А живут они за счет, естественно, чуда: особых хлебных и "одежных" деревьев или иных сверхъестественных сил, в том числе чародея (джинна и т.п.), волшебного кольца, скатерти-самобранки или молочных рек с кисельными берегами, "освоенных" и русской былиной. Народная утопия часто помещала царство всеобщего блага на какие-либо мифические острова или удивительные, привлекательные, неведомые земли. Такая мечта, в частности, отражена в греческом "Послании" XII века, которое было переведено на Руси в XIII веке и стало основой "Сказания об Индийском царстве".

Пушкин развивает прежде всего общую идею острова как ухода, "отлета" от повседневности - героев буквально выбрасывает на остров волной. Затем поэт обращается к утопии, но утопии народной, то есть образу идеальной жизни - без труда и конфликтов, но с полным изобилием всего и для всех. Царица и царевич находят на острове готовый и благоустроенный город, жители охотно принимают их в качестве правителей (что имеет и античные мифологические прототипы). Горожане живут прекрасно и весело. А роль чуда Пушкин предоставил белочке, которая где-то достает золотые орешки и круглосуточно выгрызает из них "ядра - чистый изумруд", напевая веселую песенку.

Традиционно сказочны и образы государей, которые, однако, изображены Пушкиным с хорошо скрытой иронией и выглядят, мягко говоря, достойными сожаления. Царевич Гвидон, правитель государства-города-острова, добр и хорошо стреляет из лука. Но в остальном свои желания он реализует только благодаря волшебной деве-лебедушке, к которой всякий раз приходит жаловаться, подобно дитяти. Что касается "основного" царя, Салтана, то он еще более недалек и безволен, подчинен ничтожному окружению в лице "сватьи бабы Бабарихи" и завистливых своячениц, лишивших его семьи. Тоску своего существования он развеивает (подобно замоскворецким купчихам в пьесах А.Н.Островского, которые появятся менее чем через 20 лет после этой сказки), слушая фантастические рассказы заезжих людей.

Имена государей вроде бы отсылают читателя в некие неведомые страны. Но имя Салтан (или Салтан Салтанович), вероятно, пришедшее на Русь вместе с татаро-монголами, встречается в былинах, где входит в число обозначений "извечных врагов Руси". (Напомним, что в "Последней жертве" Островского это имя носит хитрый ростовщик.)

Стоит, однако, отметить, что Пушкин вводит в сказку мотив царского милосердия - Салтан "от радости такой" прощает преступных своячениц и сваху. Момент этот примечателен, поскольку фольклорным произведениям в общем не свойственен: зло должно получить по заслугам.

Прелестная детская сказочка со счастливым концом, написанная легчайшим, как дуновение, музыкальным стихом ("Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет"), на самом деле маскирует многоплановую и достаточно ядовитую сатиру, объектами которой явились и беспомощные монаршие правители, и народ, мечтающий о даровом благополучии. Включает она, в виде легкого намека, и "урок царям" (в данном случае речь идет о милосердии) - общий мотив, который занимает важное место не только в сказках, но и во всем творчестве Пушкина.

Антицаристские настроения, всплеск которых обнаруживается уже в первой "народной сказке", я склонна объяснять, вслед за Ахматовой, тем состоянием, в котором находился поэт в 30-е годы и которое она анализирует в связи с его другой, более поздней сказкой - "Сказкой о золотом петушке". "30-е годы для Пушкина, - пишет Ахматова, - это эпоха поисков социального положения. С одной стороны, он пытается стать профессиональным литератором, с другой - осмыслить себя как представителя родовой аристократии. Звание историографа должно было разрешить эти противоречия. Для Пушкина это звание неотделимо было от образа Карамзина - советника царя и вельможи, достигшего этого высокого положения своими историческими трудами. Однако Николай I и его приближенные вовсе не предназначали Пушкина для такой высокой роли"2.

В следующих сказках Пушкина иносказания еще значительнее. Сюжет повествования "О рыбаке и рыбке" (1833) Пушкин нашел в собрании немецких сказок братьев Я. и В. Гриммов. У Гриммов это сказка о глупости и жадности. На первый взгляд, таково ее назначение и в пушкинском варианте. Но лишь на первый. Пушкин перестроил в этом произведении сущность и стиль отношений как между людьми, так и между сословиями. У Гриммов все "аккуратно". Старуха миролюбиво разделяет со стариком возрастающие почести; поднимаясь по социальной лестнице, отнюдь не бесчинствует и в результате достойно превращается в римского папу (даже "римскую папу!"). В пушкинском варианте, став царицей, бывшая рыбачка, не умея "ни ступить, ни молвить", оказалась в "палатах", окруженная прислуживающими ей господами и "грозной стражей", готовой по ее приказу зарубить мужа-"мужика". Народ же, видевший все это, не осудил царицу и ее стражу, а "насмеялся" над стариком-"невежей", который вздумал-де "сесть не в свои сани". Благодаря пушкинскому искусству немецкая сказка настолько наполнилась русскими реалиями, что не возникает и мысли о том, что она происходит не из русского фольклора.

Сказка откровенно и многозначительно сатирична. Здесь еще раз осмеиваются даровые блага "по щучьему велению". При помощи немногих деталей описаны крепостнические нравы господ, их пренебрежительно-жестокое отношение к народу, а верховного правителя - также к "боярам и дворянам". Зло высмеивается феномен пути "из грязи в князи", особое высокомерие и убожество выскочек. А иллюстрацией их душевного ничтожества, конечно, служит отношение старухи к безропотному мужу.

Эти мотивы были близки Пушкину лично. В знаменитой, всесторонне проанализированной пушкиноведами "Родословной" (и не только в ней) Пушкин скорбит по поводу падения столбового дворянства, место которого занимают выскочки и куртизаны. И в юности, и в зрелые годы он равно не приемлет и "холопа записного" (то есть навечно записанного в ревизских документах-"сказках" за помещиком), и "глупца, вельможи злого", "холопа знатного, грабителя в звездах".

Не только острая сатира, но и предостережение звучат еще более откровенно в последней и наиболее острой пушкинской "простонародной" сказке - "Сказке о золотом петушке" (1834). Здесь в основе сюжета лежит фантастическая новелла американского писателя Вашингтона Ирвинга "Легенда об арабском звездочете" из книги "Альгамбра", французский перевод которой под названием "Альгамбрские сказки" вышел в 1832 году и был в библиотеке Пушкина. Приоритет этого открытия принадлежит А.А. Ахматовой, которая, кроме прочего, показывает, что новелла Ирвинга основана не столько на подлинном арабском материале, сколько на преобразованных пиренейским Средневековьем преданиях и легендах, а в значительной мере и авторском вымысле.

Пушкин многое сокращает в новелле, многое переделывает, упорно добиваясь "русскости" и ему требуемого потаенного смысла. Он строит сказку, как краткое и незамысловатое изложение событий, но сам сюжет ее увлекательно замысловат, а стиль напоминает известное скоморошество, насмешливое народное балагурство. Вряд ли стоит пересказывать известнейшую сказку. Напомним только, что в западном и русском фольклоре петух - не только привычный страж, но и боец. Образ волшебной птицы вообще многоролевой: от мифологических сирен античности, через ритуального павлина крестовых походов - к синей птице счастья нового времени - таков масштаб этого образа. У Пушкина он еще и осуществляет возмездие - убивает коварного царя Дадона.

Какие же уроки Пушкин предлагает извлечь из этой сказки? По существу, здесь снова разыгрывается вариант даровых благ, только роль рыбки выполняет петух.

Но есть и еще один, важнейший для Пушкина урок. В этой сказке реализуется высказанная (совсем в ином произведении поэта) угроза маленького человека погубившему его жизнь Медному всаднику - "кумиру на вздыбленном коне", крик души Евгения: "Ужо тебе!" (это место в "Медном всаднике" было изъято цензурой). И поэт еще раз напоминает, что среди непременных свойств государя одно из важнейших - милосердие и справедливость.

Уместно напомнить, что эта идея, воспринятая Пушкиным и его кругом от Руссо, - детище именно западного Средневековья. Тогда она воплощалась в тронных клятвах и обязательствах королей, которые они давали - в обмен на вассальную присягу подданных - в устном виде, в виде конституций, письменных обязательств или соглашений. В английской "Великой хартии вольностей" начала XIII века, законах скандинавских стран XIII - XV веков и в других правовых документах и обычаях эпохи государям возбранялось попирать традиционные права подданных: нарушать неприкосновенность их тела, чести и имущества, творить неправый суд, взимать сверхобычные подати. Одновременно им вменялось в обязанность защищать подданных и проявлять в отношении них справедливость. Во многих случаях невыполнение королями этих обязательств давало право подданным нарушить свою вассальную присягу, поднять мятеж против венценосца, изгнать его из страны и даже казнить. Система средневековых правообязанностей не делала, таким образом, исключения для королей. Именно это привлекало поэта.

"Народные" сказки создавались Пушкиным в период его полной зрелости, высшего расцвета таланта и умственных сил. Нравственные и социальные идеи, в них включенные, были выношены поэтом. Он разрабатывал их, разумеется, не столько в сказках, сколько в произведениях "серьезных" жанров, в том числе стихотворных драмах, в частности, продолжая тему о справедливости царей, в которую, как известно, включает "государеву честь", тему "личной чести" и многие другие мотивы. Но роль сказок была для поэта незаменимой. Они не только погружали его в стихию народной культуры, которая мощно питала все творчество гения. Но простодушно-наивная, нередко дурашливая форма сказки давала ему возможность максимально замаскировать свои свободолюбивые идеи, тираноборческие настроения - и все-таки преподать "уроки царям" и "уроки народу".

Аделаида Сванидзе